Пионерская история

Очередной день моего пребывания в этом лагере начался с хороших новостей: Лена пришла в себя и её состояние сейчас стабильное. И я не мог не радоваться этому, ведь всю ночь я переживал за неё, и очень сильно хотел и надеялся на то, что с ней всё будет в порядке. К счастью, всё сбылось так, как я хотел. Как сказала вожатая, после реабилитации с Леной еще поговорят психологи. Ольга Дмитриевна уже во всех подробностях знала, что происходило прошлой ночью. Она была, мягко говоря, удивлена поведением застенчивой пионерки, но больше она пыталась убедить меня в том, что я совершенно не виноват в произошедшем. Но я не мог согласиться с ней. Именно я и был виноват во всём, я игнорировал Лену, именно я дал ей надежду на взаимные отношения, и сразу же отнял. Зачем? Я сам не могу ответить на собственный же вопрос. И я продолжал сам себя винить в этом, даже несмотря на то, что меня постоянно поддерживала Славя. Она говорила, что я ни в чём не виноват, сердцу не прикажешь, да и вообще не стоит забивать себе голову плохими мыслями. Но я не мог просто так с этим смириться, не хватало сил признать себя невиновным. Ведь если бы я просто отказал Лене, не стал бы давать каких-то надежд на дальнейшие отношения, то тогда бы я не находился в такой ситуации. Это я никогда не смогу простить самому себе. Что я с ней сделал? В целом, этот день я для себя назвал «днем безделья», ведь я за целый день не сделал абсолютно ничего. Я просто лежал на кровати, покидая её теплые объятия лишь только во время завтрака, обеда и ужина. Так и пролетел один день и наступил следующий, уже более интересный день… Это утро было для меня тяжелым. Я очень долгое время не мог проснуться. За окном лил дождь, а вожатая сидела на кровати, шмыгая носом и держа в руках какой-то закрытый конверт. Я сел на кровать, протирая глаза, зевнул, прикрыв рот ладонью, и обратился к Ольге Дмитриевне. — Доброе утро. А что за конверт? — Это тебе, — она передала мне конверт, и на её лице я увидел слёзы, — К-коль, случилось ужасное… — дрожащим голосом произнесла она и, прикрыв лицо рукой, сквозь плач она сказала то, от чего у меня кровь застыла в жилах: — Лена умерла. — Что?! — вскрикнул я, — не верю! Как это она могла… Она же ещё вчера была жива! — Её нашли на территории больницы, она повесилась, я, я… Я не знаю как! Нам не говорили подробностей. Может быть на простыне, или ещё на чём-то, господи, я не знаю! — она вытерла слёзы, что капали по её щекам, — это письмо нашли в её палате, на её койке. И оно адресовано тебе. Я посмотрел на конверт и увидел надпись: «если обнаружите это письмо, передайте его в пионерлагерь «Совёнок» Ефимову Николаю Андреевичу». Сердце обливалось кровью, я боялся вскрыть это письмо. Я потерял дар речи, я был в ступоре. Я… Я потерял её. Она ведь еще буквально вчера была жива, а еще позавчера я даже общался с ней! Это чувство нельзя передать словами, когда человек, которого ты знал, и с которым буквально на днях виделся, уже мёртв. Я и сам не заметил, как по моим щекам уже ручьём льются слёзы. Я никогда еще не чувствовал себя так плохо. Но я решился прочитать это письмо, пересилить себя и открыть конверт… “ Дорогой Коля! Если ты читаешь это письмо, то я уже, скорее всего, сделала свой выбор. В этом письме я бы хотела извиниться перед тобой за то, что я сделала. Как я могла так поступить с тобой и своей подругой? Ты уже прекрасно знаешь, как я люблю тебя, и до последнего вдоха и выдоха я буду любить тебя каждой клеточкой своего тела. Но ты ненавидишь меня после той ночи. После того ужасного поступка. Я понятия не имею, что на меня нашло. Я была в ярости, хотела отомстить тебе за то, что ты поиздевался над моими чувствами. Я была так зла, что даже, наверное, могла бы в порыве эмоций нанести увечья Славе. Но я клянусь тебе, что я не хотела этого изначально. Нож был лишь для запугивания. У меня даже и мысли не было использовать его для убийства, нет! Ты что, я не убийца. Я просто хотела тебе сказать, что я не могу смириться с тем, что я причинила тебе боль. Мои родители явно не хотели, чтобы их дочь была такой тварью. Я себя ненавижу. Эта ночь до сих пор стоит у меня перед глазами, я не могу пережить это. Я не такая сильная, как ты, потому я выбираю легкий путь. Я очень тебя прошу, ничего не делай с собой! Если ты пойдешь моим путём, я тебя на том свете прокляну! Никогда тебе это не прощу, слышишь, НИКОГДА, — это слово было подчеркнуто жирным шрифтом, — на этих строках, я буду заканчивать письмо. Спасибо, что ты прочёл его, это очень много для меня значит. Надеюсь, у вас со Славей всё будет замечательно. Так же, очень надеюсь, что ты все-таки встанешь на ноги, и тебе не нужны будут никакие костыли для нормальной ходьбы. Не забрасывай игру на гитаре, ни в коем случае! Ты должен будешь стать гитаристом, я уверяю тебя. И да — я тебе верю, что ты из другого времени. Правда. Я так много хотела сказать, но уже поздно. Прости меня, за всё, и прощай. Я очень-очень сильно люблю тебя. На веки вечные твоя Лена.» На этом письмо заканчивается. Сердце просто разрывалось, а глаза уже полностью были заполнены слезами, и я с трудом читал последние строчки. — Дурочка, — в полголоса сказал я, — зачем же ты так? Это я виноват, прости, — я больше не мог сдерживать эмоций и расплакался. Я в последний раз так плакал, когда умерла наша кошка Матильда. Мне тогда было восемь лет, и я слишком близко принимал всё это к сердцу. Сейчас же, по моей вине, умерла девочка. Из-за меня она повесилась, это всё из-за меня! Это я виноват! Я! Я бы сейчас всё на свете отдал ради того, чтобы вновь увидеть Лену, её милую улыбку, застенчивый взгляд и румянец на щеках, который выступает каждый раз, когда я нахожусь рядом с ней. Но я не смогу, ведь её больше нет в живых. Боль терзала меня изнутри, я бранил себя за каждый момент, каждую секунду, которую я мог провести с ней, но не провёл. Бранил себя за то, что дал ей надежду на наши отношения, и сразу же отнял их. Как же мне больно, как же мне больно… — Ты только никому об этом не говори, — попросила вожатая, — не надо, чтобы остальные знали. Ещё впечатления от лагеря испортятся. — Хорошо, — сказал я, — не скажу. Прозвенел горн. Я понял, что пора идти на завтрак. Накинув на себя кожаную куртку, я надел на себя штаны, которые так же входили в пионерскую форму, ботинки и отправился в столовую. Сев в мокрое от дождя сидение своего инвалидного кресла, я быстро поколесил в столовую, чтобы не намокнуть. Чтобы коляска не помокла, я поставил её под крышу, после чего зашёл в столовую, в которой уже завтракали голодные пионеры. В столовой я встретился со Славей, и она сразу же поспешила ко мне за один столик. — Доброе утро, — сказала она, присев рядом со мной, — а что с тобой такое? Почему у тебя все глаза красные? Ты что, плакал? — Н-нет, — сказал я, шмыгнув носом, — я просто простыл немного, — в этот момент слеза предательски скользнула по моей щеке. — Ну ты чего? — ласково произнесла Славя и прижала меня к себе. Я не смог сдержаться и разревелся прямо перед ней, уткнувшись носом ей в грудь, — чего ты там себе накрутил? Что я тебе говорила? Ты не виноват ни в чем, понял? Не виноват! Да и вообще, прекращай себя так вести, — она достала из кармана платок и приподняв моё заплаканное лицо, стала вытирать слезы с моего лица, — ты же мужчина, а мужчины себя так не ведут, — она мило улыбнулась мне и чмокнула в лоб, — успокойся, Коль. Что с тобой? — Это из-за Лены, — смог проговорить я. — Да что ты! С ней всё хорошо, она лежит в больнице, поправляется, набирается сил. С ней всё хорошо, она жива, и это главное! Сердцу стало ещё больнее от этих слов. Оно разрывалось на мелкие кусочки, было просто невероятно больно. Я хотел ей во всем признаться, сказать так, как есть, но нельзя. Ведь я дал обещание. — Ладно, давай я схожу тебе за едой, а ты пока посиди тут, — пионерка встала из-за стола и пошла за едой. Она мигом вернулась, уже с подносом с едой. Славя поставила еду перед моим носом, но честно говоря, после таких новостей я совсем забыл про чувство голода. Я словно бы никогда в своей жизни не был голоден. Есть не хотелось от слова совсем. Я лишь немного поковырялся в тарелке с кашей, но так ничего и не съел. — Что с тобой? — спросила Славя, — ты даже ничего не съел. Тебя, может, к врачу отвести? Ты себя плохо чувствуешь? — Нет. Не надо к врачу, — грустно ответил я, — просто не в настроении сегодня. — А почему? — спросила она, мило мне улыбнувшись, — из-за погоды? — Н-нет, — ответил я, — это гораздо ужаснее. Но я просто не хочу и не должен тебе говорить. Ты тоже очень расстроишься. — Ты меня пугаешь, — уже серьёзным тоном сказала Славя, — ответь мне: что случилось? Я промолчал. Ведь я и так уже наломал дров, показав свое подавленное состояние, чем нехило привлек внимание пионерки, так еще и проговорился про нечто ужасное, что и знатно попортило мое настроение и самочувствие в целом. Славя смотрела на меня и ожидала ответа, но я сохранял молчание, словно бы мне отрезали язык. — Ну говори! И я сделал самое ужасное, что мог сделать: я просто убежал. Если это можно, конечно, назвать бегом. Я просто встал, оперевшись на костыли, и побрел к выходу. Дождь уже чуть-чуть стих, потому, я сел в свое инвалидное кресло и покатил куда-то туда, где меня бы было проблематично найти. И я выехал на поляну. Ту самую поляну, где я сидел тогда с Леной и смотрел на звезды. Я и подумать не мог, что всё так ужасно обернётся. Встав под деревом, я вошёл в вегетативное состояние, в котором всё, что меня окружало, для меня словно не существовало. Виновником произошедшего я считал лишь самого себя, себя и еще раз себя. Мне больше некого было винить в этой ситуации. Я очень сильно пожалел о том, что я вообще согласился с пионером на сделку, что перескочил в другой цикл. А ведь я мог и не соглашаться вовсе, мог сохранить жизнь этой милой пионерки. Но я был слишком эгоистичен: меня волновало лишь мое состояние, лишь мои проблемы и ничего более. На моих руках кровь Лены, и я никогда не смогу стереть её. А я ведь мог просто начать с ней отношения, чтобы она была счастлива. И сколько я так сидел: не знаю. Час, два, может три. Но меня так и не нашли. Я сидел в лесу, одиноко рассуждая о том, как бы я мог всё исправить. Я надеялся на то, что придёт Пионер и предложит мне всё исправить, я даже звал его, но он не пришел. Спустя какое-то время, меня обнаружила Ольга Дмириевна, которая накинула на себя в эту дождливую дорогу плащ. Она подошла ко мне. — Сколько ты уже тут сидишь? — спросила она, присев рядом со мной на землю. — Я не знаю, честно, — ответил я, — а вы меня ищете? — Случайно набрела на тебя, — произнесла вожатая, решив перейти к другой теме, — с-слушай, я уже так больше не могу: все меня расспрашивают про Лену, я им вру, что с ней всё в порядке. Но я так не могу больше, — она вновь расплакалась, от чего у меня закололо в сердце, — понимаешь, какой это груз на душе? Какой камень у меня сейчас вот здесь, — Ольга «нарисовала» пальцем черту на своей грудной клетке, — я не могу так больше. Я должна рассказать правду, мне так самой станет легче. Забудь про то, что я сказала сегодня утром — я поняла, что не умею врать. Поэтому, я должна рассказать всё, как есть. Пионеры рано или поздно все равно узнают правду, а я… А я не смогу себя простить, что соврала. Понимаешь? — Да-а, — протянул я, — я вас понимаю. Но что будет с лагерем после этого инцидента? — Его закроют, — ответила вожатая, — да и чёрт с ним, с лагерем, человек умер! — она вновь расплакалась. Мне было ужасно больно слышать этот плач, но вскоре, она успокоилась, встала и сказала: — нужно идти. Давай вернёмся в лагерь. Вместе с вожатой мы вернулись в лагерь. Ольга Дмитриевна устроила внеплановую линейку, которая обещала быть самой мрачной из всех. Пока на площадь собирались пионеры, вожатая размышляла над тем, как правильно преподнести эту новость пионерам. Но потом, она поняла, что эта ужасная новость в любом случае будет больной для всех нас. И вот, пионеры собрались на площадь, построились и стали ждать речи Ольги Дмитриевны, которая пыталась настроить себя. Я стоял в ряду рядом со Славей, и та, похоже, была в полнейшем недоумении. Я взял её за руку и крепко сжал. Она посмотрела на меня, и приоткрыла рот, словно хотела что-то сказать, но тут начала свою речь вожатая. Пошёл моросящий дождь. — Дорогие ребята, — тяжело вздохнув, сказала Ольга, — у меня для вас очень плохие новости. Сегодня утром случилось ужасное, — вожатая еле сдерживала слёзы и, отвернувшись, достала из кармана платок и вытерла заплаканные глаза, — извините. В общем, товарищи, наша Леночка этим утром… ушла в мир иной. Последовала короткая пауза. Но мне показалось, что прошла вечность. Послышался чей-то плач, но кому он принадлежал — я пока не знал. Лишь только на секунду повернув голову в сторону ряда, я понял, что плакала Алиса. И это меня очень удивило. Я еще никогда не видел ее в таком состоянии, мне казалось, что она просто не способна плакать. Но, оказывается, я ошибался. — Я знаю, что вам трудно слышать это, трудно смириться, но жизнь бывает жестокой и забирает самых юных. И мы ничего не можем с этим поделать, — Ольга продолжала толкать свою речь, но я отвлёкся от прослушивания, почувствовав, как ко мне прижалась Славя, а по её щекам текли слёзы. — К-как? — прошептала она, — к-как это могло случиться? — она не переставала плакать, а я уже просто не имел сил делать тоже самое. Я просто прижал её к себе и гладил по голове, однако ей лучше не становилось. Для всех смерть Лены была ударом. Даже Лёша, который имел не лучшие впечатления от общения с ней, пустил мужскую скупую слезу. — И этот день, он определенно ужасный. Но это ещё не всё: сегодня я бы хотела объявить конец смены. Она закончится раньше обычного, уже после обеда за вами приедет автобус. История «Совёнка» закончилась вот так грустно и печально, — вожатая всхлипнула, — с 1971 по 1989 сюда приезжали пионеры, каждая смена была чем-то прекрасным и незабываемым, и теперь вот так всё закончилось, — вожатая расплакалась, закрыв лицо руками. Славя сильнее вцепилась в меня и плакала. Что я чувствовал сейчас? Я не могу передать словами, это что-то ужасное, отвратительное и мерзкое, заставляющее ком подкатывать к горлу, а всё лицо гореть. И ведь виновен был именно я… После обеда, я решил помочь Славе собрать вещи до отъезда. Войдя в её домик, пионерка залезла под кровать и, положив на кровать чемодан и открыв его, стала собирать вещи. — Подай мне расчёску, пожалуйста, — она шмыгнула носом, — она на столе лежит. — Хорошо, — ответил я, подошел к столу и передал ей расчёску. — Спасибо, — поблагодарила она меня и стала расчёсываться. — И… что ты будешь делать, когда приедешь? — спросил я, присев на койку. — Я не знаю, после такого… — она сделала паузу и вытерла слёзы, — я просто не знаю. Я ужасно себя чувствую, — она присела рядом со мной. — Я тоже, Славь, я тоже, — я поцеловал её в губы и крепко прижал к себе, но она отпрянула от меня, — что? Что-то не так? — Да, знаешь, — начала она, — я просто поняла, какая я алчная скотина, — ее глаза заполнились слезами, — я увела тебя у Лены, она не смогла смириться с этим и именно поэтому покончила с собой, — она сделала глубокий вдох и с трудом сказала: — поэтому я приняла решение порвать отношения с тобой. Это не из-за того, что ты мне не нравишься, наоборот: я тоже тебя очень люблю, но эти отношения всегда мне будут напоминать о смерти Лены, моей лагерной подруги. — Что? Нет, Славя, не неси ерунды: ты ни в чём не виновата, — она встала с кровати и отошла к окну. — Прости, пожалуйста, но я не могу так. Каждый раз, когда я на тебя смотрю, я вспоминаю те моменты, когда Лена пыталась привлечь твое внимание к себе и я… Я злилась на неё! Я чувствую себя так, словно бы человека убила ради какой-то вещи, которую я очень-очень хотела. Я довела её до самоубийства, лучше бы я просто уступила ей, — она закрыла лицо руками и расплакалась. Я подошел к ней и положил руку на плечо, хотел что-то сказать, но она осторожно взяла мою руку и легонько скинула со своего плеча. — Не надо, — в полголоса сказала она дрожащим голосом, — пожалуйста. Отпусти меня, мне станет легче. Прошу. Уйди, я справлюсь сама. Я молча вышел. Я был в ярости, был очень зол, но позднее эта злость переросла в отчаяние. У меня был стресс, и я хотел его снять. Выйдя из домика Слави, я учуял сигаретный дым. Я поехал на него, и он привел меня за домик Алисы, где стояла рыжая и… курила? Увидев меня, она не беспокоилась, не испугалась, она просто увидела меня и затянулась. — Ну привет, — сказала она, — ну спалил ты меня, что теперь-то? Какой смысл? — Я не палить тебя прибыл, — перебил её я, — дай одну. — Ч-что? — удивилась она, — ты дурачок? Себе же хуже сделаешь. Не повторяй за мной. — А я и не повторяю. Не говори мне, что плохо, а что хорошо: просто дай. Та не стала задавать лишних вопросов. Она достала из кармана сигарету и зажигалку и кинула их мне. Взяв сигарету в зубы, я поджег зажигалку, закурил и затянулся. Нет, это не была моя первая сигарета. Я курил в своем мире, но бросил, перейдя на вейп ПОД-систему со сменными картриджами. Это странно, но сигарета помогла мне позабыть о проблемах и расслабиться. — Знаешь, — начала Алиса, затянувшись, — когда вожатая сказала, что Лена умерла, я подумала, что я сплю. Нахожусь в кошмарном сне, — она стряхнула пепел с сигареты, — но потом поняла, что это нихрена не сон. Я знала, что Леночка слабый человек, но чтоб настолько, — она еще раз затянулась, докурила сигарету, бросила бычок и затоптала его, — я не знаю, как теперь дальше быть. Это была моя подруга, лучшая подруга, которую я знала с детства. И теперь её нет, — по ее щекам стекали слёзы, — смысла жить дальше нет. — Я не думаю, что Лена бы хотела, чтобы ты пошла по её пути и покончила бы с собой, — сказал я, докуривая сигарету и кинув ей назад зажигалку, которая она поймала налету. — Ты прав. Но я и не собиралась убивать себя, — сказала Алиса, вытерев с лица слезы, — люди часто умирают, я смирюсь и со смертью Лены, стану сильнее, если переживу это. И в дальнейшем, я уже буду легче переживать чью-то смерть. Ладно, я пойду собираться, ты тоже поспеши: через полчаса уже автобус подъедет. Двачевская ушла, оставив меня наедине с собой. Я чувствовал себя уже чуть легче, но мысли о Славе не давали мне покоя. Всё окончилось слишком плохо, я совсем не такого конца ожидал, когда соглашался переместиться в другой цикл. Я всего лишь хотел провести больше времени со Славей, хотел, чтобы наши отношения продлились дольше. Но всё окончилось слишком грустно. Спустя время, я прибыл в домик вожатой и побыстрому сложил свои вещи в пакет. Хотя, складывать-то особо было и нечего: всего лишь-то одежда. Собрав одежду, я поехал на автобусную остановку, где уже собрались пионеры, готовые к отъезду. Как только я подъехал к остановке, автобус уже приехал. Когда все погрузили багаж и стали сажаться по местам, я встал со своего инвалидного кресла и в последний раз посмотрел на ворота этого пионерлагеря. Вздохнув, я прошел в салон автобуса. Слева, впереди у окна, сидела Славя. Когда она увидела, что я смотрю на неё, то она сразу же отвела взгляд в окно, делая вид, что она не заметила меня. Но пройдя чуть дальше, я увидел по правой стороне Алису, одиноко сидевшую у окна и рассматривавшую дождливый летний пейзаж. Я решил присесть рядом с ней. Спустя пару минут, наш автобус тронулся, всё больше и больше отдаляясь от «Совёнка». За окном пробегали леса и поля, капли медленно стекали по стеклу. — Вот и всё, — сказала она, — это конец. — Кто-ж мог знать, что всё закончиться вот так? — ответил я. — Никто, абсолютно никто, — она медленно перевела свой взгляд на меня, — слушай, спасибо тебе. — За что? — удивленно спросил я. — Да за всё: за отлично проведённое время, за то, что был добр ко мне в последние дни, — сказала она и попыталась улыбнуться, но события сегодняшнего дня слишком понизили ее настроение, поэтому у неё это получилось очень скверно. — Перестань, — начал я, махнув рукой, — это всё ерунда. — А вот и нет, — сказала она и зевнула, прикрыв рот ладонью, — для меня это многое значит. Я заметил, что и меня стало клонить в сон от дождливой погоды. Веки тяжелели с каждой секундой, и я решил отдохнуть, как вдруг почувствовал голову Алисы на своём плече. — Влюбилась — так и скажи, — усмехнулся я с закрытыми глазами, облокотившись об спинку сидения. — Какая разница? — пробормотала она, — всё равно уже никогда не встретимся. Я хотел ей что-то ответить, но не смог, так как я сам того не заметил, как провалился в глубокий сон… *** Я очнулся у себя в комнате, за столом. На часах было 4:19, раннее утро. Я долгое время не мог понять, что конкретно произошло, как я оказался дома, если же я уснул тогда вместе с Алисой в автобусе? Что случилось дальше? Куда я приехал? Я чувствовал себя так, будто бы проснулся на самом интересном месте сна, продолжение которого я так яростно хотел узнать. Я пытался напрячь мозги, попытаться вспомнить то, чего не было. Я подумал, что просто забыл, как вышел из автобуса, вернулся домой. Но ведь я был в конце 80-х, а сейчас календарь показывает мне октябрь 2017-го года. Лишь только свет монитора освещал мою маленькую комнатушку, в которой творился бардак. И как? Что произошло? Куда все делись?.. После того, как я таинственным способом попал в пионерлагерь и вернулся назад, в своё время, я стал искать информацию об этом пионерлагере. Но я ничего не нашел, кроме старых советских фотографий пионеров, отдыхающих в этом лагере, но довольно старого образца — 1975 г. Я написал свою историю попадания в этот таинственный лагерь в виде поста на Reddit, однако никто это не воспринял всерьёз. Все говорили, что это лишь очень средненький рассказ, но не более. И нашелся лишь один пользователь, которого моя пионерская история заинтересовала. Как я удивился, когда понял, что этим юзером оказался Лёша. Тот самый Лёша с «Совёнка». Я долгое время переписывался с ним, и, знаете, он стал моим первым другом за последние лет пять. Помимо этого, я вспомнил ещё одну деталь: когда я был в лагере, мы со Славей и её семьей планировала поехать в Припять к её родственникам. И я решил поехать туда, в качестве туриста. Когда я сел в автобус, в котором собралась наша туристическая группа, я беглым взглядом окинул всех пассажиров. Как же я обомлел, когда увидел среди всех Славю. Эта девушка выглядела точь в точь, как Славя. Такие же голубые глаза, те же приятные славянские черты лица, вот только две свои косы она уместила в хвостик. Она одиноко сидела в самом последнем ряду, и я поспешил присесть с ней рядом. Присев рядом с девушкой, я засмущался. Я не знал, как начать разговор с ней, а я очень хотел. Но вспомнив слова Слави из лагеря, когда она говорила о том, что я слишком застенчив, я решил собраться и сделать первый шаг. — Мы не виделись раньше? — спросил я, смотря ей прямо в глаза и мило улыбаясь. — Я хотела спросить вас тоже самое, — она улыбнулась мне в ответ, — прям вот смотрю на вас и чувство такое, будто бы виделись где-то, но я не помню, где именно. — А вы никогда не были в пионерлагерях? — Что вы, я девяносто третьего года рождения, тогда уже пионерии не было. Я была в лагере, но это было в 2005 году, я была двенадцатилетней девочкой, помощницей вожатой! — последние слова она заявила с некой гордостью, но потом посмеялась, — мне это дико не нравилось: постоянно какие-то поручения, дела, даже отдохнуть толком-то некогда. — Я тоже бывал в лагере, однажды, — сказал я, для поддержания разговора, — вот только уже и не помню ничего. — А позвольте спросить, у вас инвалидность врожденная или же вы после какого-то инцидента села в инвалидное кресло? — Давайте на «ты», меня эти формальности смущают, — сказал я, и глупо улыбнулся, — это случилось одним днём… Я рассказал девушке о своей непростой судьбе. Она удивилась моей силой воли и назвала меня сильным человеком. Но я никогда не понимал — в чем же конкретно заключается моя сила? Из разговора я так же узнал, что девушку зовут Света, ей двадцать четыре года, и она работает фотографом. Собирается в Припять для того, чтобы «сделать парочку ошеломительных и крутых снимков» — её прямые слова. И чем больше мы общались, тем больше я понимал, что она напоминает мне ту самую Славю из «Совёнка», в которую я был влюблен. К слову, у Светы не было молодого человека, она была свободна, так что, почему бы и не попробовать? Когда мы приехали в город-призрак, Света попросила меня попозировать для её снимков. Я сфотографировался на фоне колеса обозрения, «энергетика» и отеля «Полiсся». В остальных снимках я не принимал участия. В конце нашего тура по Припяти, девушка оставила мне свой номер, под предлогом того, что она скинет мне на «WhatsApp» фотографии. С момента поездки в Припять прошло уже несколько месяцев. Август 2018-го года. Всё это время я пытался позвонить на номер Свете, однако номер был недоступен. Я думал, что я просто неправильно его записал, звоню куда-то не туда. В пустую. Общение с Лёшей я всё ещё поддерживал, стараясь ему рассказывать обо всём, что могло бы быть связано с моим попаданием в лагерь. Да и в целом я стал более открытым, жизнерадостным, стал чаще гулять и здороваться с прохожими. И, казалось бы, финишная прямая, на этом я должен заканчивать рассказ, но было ещё одно неоконченное дело…