Кроличья нора

Ван Ибо Когда девушка-фанатка, ошалев от счастья стоять на одной сцене со своим кумиром, задает Сяо Чжаню вопрос о признании, Ван Ибо позволяет себе несколько секунд на глупые мечты. А потом алеет ушами, слушая смущенный ответ коллеги по дораме и ловя взгляды в свою сторону. В этом все их нелепые не-отношения на протяжении года с лишним: взгляды, жесты, произвольные и не очень (и к чему отнести этот взмах микрофоном, Сяо-лаоши?), шутливые потасовки, и много, много смеха, в котором порой есть примесь истерики на фоне усталости от съемок, а иногда — слишком мало шутки. Они говорят слишком много и слишком о многом, лично и в чате, и старательно молчат о том, что действительно важно: не время и не место. Когда наступят эти самые подходящие время и место, Ибо даже мечтать себе разрешает крайне редко. Незачем усложнять, все и так завязалось в настолько плотный узел, что требуется крайняя аккуратность, чтобы не превратить его в удавку. Еще реже в своих мечтах Ибо осторожно пробует на вкус мысль послать все к демонам и либо сорвать эту недоудавку, либо затянуть посильнее, чтобы точно стало понятно: не вырваться. Живым — точно нет. Не с их контрактами, толпами поклонников и миллиардами жадных глаз, которым собственные фантазии дороже порой здравого смысла, что уж говорить о чужой (ха!) личной жизни. Такова работа айдола — осторожно подкармливать чужие фантазии, этот жадный огонь, что греет, но готов как обернуться холодом, так и сожрать без остатка в случае неосторожности. Он в шутку (да-да, попробуй себя убедить в этом) дотрагивается своими пальцами до чужих на съемках очередного интервью — и сам же первый отдергивает руку, смущенно потирая шею. И не ясно, кого дразнит: фанатов («это же так миииииило!» — он почти слышит эти комментарии восторженным, с придыханием, голосом), себя, Сяо Чжаня, который вцепился потревоженной ладонью в другую руку так, будто не уверен, чем собирается ответить? Это как расшатывать больной зуб, или расчесывать комариный укус, или сдирать корочку с едва зажившей царапины, — снова и снова, больно, но остановиться невозможно. Потому что больше ему не позволено ни-че-го. Это — и чат с километрами мемов и разговоров обо всем, и сорвавшиеся планы, и редкие встречи, всегда с оглядкой ладно бы на фанатов, — на свое отражение в чужих расширенных зрачках. В которых слишком много, чтобы это можно было облечь в слова, хоть голосом, хоть текстом. И ради которых стоит ждать, даже не всегда веря, что это ожидание когда-нибудь, наконец, закончится. Потому что того, что есть сейчас, как бы мало этого ни было — и так вот-вот станет слишком много, чтобы продолжать выдавать это за дружбу, броманс, фансервис и что-либо еще, соотносимое с цензурой и его образом. Актер, танцор, певец, мотогонщик, модель, бла-бла-бла, женская греза для девиц от пятнадцати до тридцати пяти, или как там менеджер определял его основную аудиторию? Они могут сколько угодно исходить на восторженные посты, рисунки, клипы, рисуя их парой — до тех пор, пока верят, что это на самом деле не всерьез. Что на самом деле их айдол свободен от отношений, чтобы каждая где-то глубоко внутри души могла мечтать: свободен он только до встречи с ней, такой особенной и единственной. Ибо ждет. Ибо слишком отчетливо видит в чужих глазах отражение того, что горит внутри, и понимает: стоит поддаться, хоть немного, и остановиться уже не получится. Это как спуск на сноуборде с крутой трассы: восторг такой, что дух захватывает, опасность, азарт, — что угодно кроме возможности отмотать назад или остановиться. И если они начнут, то остановиться точно не смогут. Еще на съемках это было понятно, слишком сильно уцепились друг за друга, слишком близко и ярко, чтобы устоять. Теперь, спустя год ожидания, Ибо почти видит, как с каждой встречей высота и сложность «трассы» растет. Смотрит на улыбающегося Сяо Чжаня, — а в голове свистит ветер, так, что закладывает уши и замирает на секунду дыхание. Не смогут удержаться, он — точно не сможет. И, если он хоть немного понимает Сяо Чжаня, тот тоже не сможет, как бы отчаянно ни пытался и не цеплялся за то, что «старше» и «должен». И скрыть это они тоже не смогут. Даже то бесконечно малое, что есть, не могут. Ибо знает, что ревнив, что жадный: сколько раз он звал, задирал, задевал — рукой, ножнами, чем угодно — Сяо Чжаня на съемочной площадке, просто потому, что ему было мало его внимания. Знает, что будет тянуться, снова и снова, будет смотреть, не отрываясь, и, святые небеса, он не настолько хороший актер, чтобы скрывать то, как сильно он хочет принадлежать своему гэ. Как сильно хочет, да-да, то самое «забрать к себе и спрятать». Особенно если это, наконец, произойдет. Нет, не «если». Когда это произойдет. Ибо ждет. Отвечает на улыбки Сяо Чжаня, поет, танцует, шутит с ним на фанмитах и ТВ-передачах. Любой успех — лишь ступенька, этап, как бы он ни возносил ввысь, он не может быть вечным. Да, сейчас «Неукротимый» бьет рекорды и занимает первые строчки списков, к зависти конкурентов и радости всех причастных. Но вот его все реже спрашивают о роли Лань Ванцзи и коллегах по съемкам, — уже вышла новая дорама и активно снимается еще одна, — вот уже объявлено, что грядущий масштабный двухдневный фанмит будет «последним»… Будут еще интервью и концерты в поддержку, дорама выходит на международный рынок, но основное внимание потихоньку затихает. Ибо ждет. Это сложнее, чем он привык, сложнее, чем, пробивая препятствия, идти к цели, но он знает: эта цель стоит всего. Он широко улыбается Сяо Чжаню на очередном интервью: ждать остается все меньше. Каждая встреча приближает его к тому неизвестному будущему, куда он не рискует пока заглядывать даже в мыслях. Потому что хочет, чтобы они заглянули в это будущее вместе. Наяву. Сяо Чжань Сяо Чжань смотрит на Ван Ибо и с трудом заставляет себя отвести взгляд. Впрочем, помогает слабо — широкая улыбка уже неконтролируемо растекается по лицу, а взгляд слишком радостный для рутинного интервью с однообразными вопросами. Ну и демоны с ним, зрители будут в восторге, зрители любят его улыбку, а сейчас она такая искренняя, что даже поедание лимона не смогло бы ее испортить. Он проверял, на фанмите в Тае как раз пришлось. Даже лимон если и помогает, то ненадолго. Потому что от болезни под названием «Ван Ибо» нет лекарства. Пробрался под кожу, в кровь, в легкие: на съемках казалось, что с каждым вдохом пропадает все больше и безвозвратнее. Порой ребенок, о котором хочется позаботиться, да хотя бы напоить своим чаем (первые пару раз, пока этот наглый «ребенок» не повадился считать чай общим, ну да и не жалко), которого хочется веселить и тормошить, отвлекая от дурных мыслей в испорченный какими-то недоумками день рождения, подкалывать и разыгрывать. Порой — взрослый коллега, несмотря на 6 лет разницы, у которого за плечами своя история и побед, и неудач, и такого, что не всякому доверишь. А ему — доверяют, не просят совета или оценки, просто смотрят так открыто, что не ответить на это кажется почти преступлением. В какой-то момент его становится даже слишком много: рядом, в мыслях, даже в снах, и в них Ван Ибо вовсе не ребенок. Там он требовательный и жадный, настолько, что стыдно смотреть в глаза… примерно с неделю, пока Сяо Чжань не ловит ответный взгляд, который не может истолковать неверно, как бы он ни совпадал с неожиданными (шутка ли — в двадцать семь раскопать в себе такое!) ночными видениями. И все сразу становится намного сложнее. Одно дело — спятившие внезапно фантазии. Их можно списать на богатое воображение, на то, что проникся персонажем, на что угодно — Сяо Чжань не привык себе врать, но ради душевного спокойствия и нормальной работы над дорамой почти готов притвориться, что это не стоит внимания и быстро пройдет. Вот только помешательство явно взаимное, и чем дальше — тем глубже Сяо Чжань проваливается в эту кроличью нору, в которой и обычного-то выхода не предусмотрено, не то что эвакуационного. Ван Ибо шутит — и Сяо Чжань не может не подхватить. Ван Ибо задирает, чем дотянется — рукой, мечом, отобранной флейтой, ногой, словом — и Сяо Чжань очень быстро перестает даже пытаться это игнорировать, все равно бесполезно. Этот кошмарный требовательный ребенок ужасен, и еще более ужасно то, что Сяо Чжаню это нравится. Нравится, что он настолько нужен, что ему настолько доверяют, нравится быть кем-то особенным для такого закрытого создания как Ван Ибо. Нравится каждый раз открывать в нем что-то новое, и уже даже не удивляют внезапные совпадения в музыкальных вкусах, в привычках, в отношении к миру, в чем-то настолько глубоком, что и словами не выразить. Сяо Чжань пытается сопротивляться тому, что несет, будто волной цунами — но это все равно что строить заграждения на пути все того же цунами: много усилий, которые выглядят правильными и нужными, но на деле абсолютно бесполезны. Чужая искренность и собственная отчаянная потребность быть нужным и понятым, принятым — до всех мельчайших черточек и недостатков — не оставляет шанса. Сяо Чжань привык понимать и принимать окружающих, но оказаться самому в роли того, кому позволено практически все, оказывается слишком большим соблазном, чтобы устоять. Сяо Чжань честно пытается. Изображает тошноту на игривое «диди любит тебя». Игнорирует настойчивые вопли с крыши. Уходит от общения, а потом прокручивает в голове все варианты неслучившегося разговора. Это похоже на дурную дораму-внутри-дорамы, отдельный оттенок безумия добавляет тот факт, что их всегда могут заснять как для «закадровых» роликов, так и просто на чужой фанатский телефон. Это продолжается неделями, и в какой-то момент Сяо Чжань сдается, где-то между очередным потоком взаимных комплиментов и репетицией танцев к ТВ-шоу. Ван Ибо не разменивается на мелочи, не привык довольствоваться малым, и Сяо Чжань почти благодарен, что за несколько месяцев общения они все так же ограничиваются только взглядами и прочим веселым безумием, на которое стафф и коллеги уже устали закатывать глаза. Не то, чтобы он не готов обсуждать сложившуюся ситуацию, просто кроме всеобъемлющего «полный пиздец» ему сложно подобрать подходящие слова. Выхода в этой кроличьей норе все еще не предвидится… Ван Ибо приятно удивляет в очередной раз. Он, живущий под прицелами фотокамер лет так с семнадцати, если не дольше, в полной мере ощущает этот самый «полный пиздец» и тоже не спешит его обсуждать. Кажется, он даже готов ждать, пока градус «пиздеца» снизится до условно приемлемых границ. Их жадные взгляды на редких встречах, случайные и неслучайные прикосновения, оговорки в интервью, многозначительные сообщения в чате, — то ли флирт, то ли изощренное издевательство — подбрасывают дров под этот демонический котел, но не выходят за пределы допустимого. Сяо Чжань понимает, они оба понимают, что это лишь иллюзия, но за нее можно держаться, чтобы не сорваться в пропасть, пережить бесконечное «сейчас-и-здесь» и добраться до почти мистического «потом». В том, что это «потом» будет, Сяо Чжань не сомневается ни секунды. Не загадывает, когда и каким это «потом» будет, — не из суеверного опасения спугнуть то, что и так слишком хрупкое, просто… Зачем загадывать, когда лучше увидеть, ощутить, прочувствовать в полной мере наяву, не размениваясь на фантазии? Все равно реальность окажется гораздо ярче всего, что он может представить, это он знает точно. Сяо Чжань тоже жадный и не привык отказываться от того, что считает своим, как бы трудно ни было. А Ван Ибо для него давно уже много большее чем «свой».