Кроличья нора

Ван Ибо Ожидание в какой-то момент становится привычным, фоновым, неотделимым от него самого. Ван Ибо срастается с этим вечно зудящим внутри чувством, как когда-то сжился с травмированным коленом: ты знаешь, что делать, чтобы оно болело не всегда, что делать, если вдруг заболит, и как лучше не делать, если рассчитываешь завтра танцевать без горсти обезболивающих до и после. Вариант «вместо», само собой, не предлагать — не когда на носу выступления, а репетиции втиснуты в жесткий график съемок и перелетов между ними. Айдол не имеет права болеть, ни телом, ни душой: с равным успехом, просочись информация в сеть, можно ждать и сочувствия, и разрастающихся слухов, и негодования. Сам Ван Ибо знает: дашь себе слабину хоть раз — потом не поддаться слабости будет не в пример сложнее. Он не считает свои чувства слабостью, наоборот, они давно стали силой, помогающей работать еще лучше. Легче, когда знаешь, что не безразличен, когда есть кому поддержать после тяжелого дня и посмеяться над забавными случаями. Когда в тебя верят и гордятся едва ли не больше, чем собственными успехами. А еще работа отлично отвлекает от ожидания, требует слишком много сил и внимания, что тоже хорошо — меньше остается на зудящее и выматывающее внутри. Но Ибо отдает себе отчет, его чувства — то, в чем он уязвим. То, с чем ему будет сложно справиться. Лучше выждать. Ожидание выматывает, но время идет, и удавка на шее начинает поддаваться робким мыслям: «Может, уже пора?» Если долго держать тетиву натянутой, она ослабнет, — помнится, на съемках «Атакуя твое сердце» он интереса ради тоже попробовал пострелять из лука, и обязательный инструктаж еще не выветрился из памяти. Если долго чего-то ждать, в какой-то момент поневоле начинают закрадываться сомнения. Не в себе, — чувства внутри занимают так много места, что вынь их, — и не понятно уже, что от него останется, кроме руин и выпотрошенной оболочки. Не в Сяо Чжане, в нем вообще сомневаться невозможно. Ван Ибо сомневается в том, что это гребаное ожидание когда-нибудь закончится. Сяо Чжань тоже с головой в новых проектах. Практически не видеться на совместных интервью и встречах одновременно и проще, и сложнее. Проще, потому что не надо постоянно контролировать взгляды, слова, жесты вместо того, чтобы просто смотреть, разговаривать, прикасаться. Сложнее, потому что собственно встреч становится катастрофически мало, и каждая — то еще концентрированное испытание, прежде не снившееся ни одному совместному интервью. Хорошо хоть без камер. Спасибо охране, желающих набрать популярность засчет фотографий их «тайных свиданий» отсекают на подлете, а кафе слишком дорожат репутацией, чтобы позволять сотрудникам отвлекаться от работы на подобную ерунду. Они сидят в ресторанчике, небольшом, но уютном, такие часто называют «семейными». Сяо Чжань изучает меню и говорит что-то про рыбу и морепродукты, мол, они тут особенно хороши, — в этот раз его очередь выбирать место для встречи. Ван Ибо смотрит, как шевелятся губы и родинка под ними, как тонкие пальцы перелистывают страницы, как лампы высвечивают вечно взлохмаченные волосы, слушает родной голос и не слышит ни слова. Сяо Чжань выглядит уставшим, и вряд ли все дело только в лампах, делающих кожу бледнее, а синяки под глазами заметнее. Но улыбка все та же, что он помнит. И внимательный взгляд тоже. — Прости, задумался. Выбери ты, пусть будет сюрпризом. — Даже если там будет морковь? — Даже если там будет морковь. Но учти, в следующий раз тебя может ждать что-нибудь с баклажанами. Сяо Чжань делает вид, что его тошнит, но глаза смеются. — Ты слишком злопамятный, диди. Зачем звать в кафе, если ты собираешься меня отравить? — Чтобы у меня было алиби? — Не быть тебе злодеем. Кто раскрывает свои злодейские планы будущим жертвам? — Это же классика: заманить жертву в ловушку и потом поведать о своих коварных планах. Так делают все злодеи. — Все злодеи-неудачники. Потому что потом жертва спасается, как раз пока ей рассказывают, почему ни в коем случае нельзя перерезать тот провод и отключать бомбу. Догадайся, что происходит потом. — Уговорил. Тогда я буду злым полицейским. Мне же пойдет форма и кобура? И пистолет. Буду ходить с крутой пушкой. — Ибо складывает пальцы, изображая оружие, и картинно стреляет в потолок. — Почему именно злым полицейским? — внимательно проследив за тем, как Ибо убирает «пистолет» в «кобуру» на бедре, спрашивает Сяо Чжань. — Роль доброго полицейского больше подходит гэгэ. — Думаешь, из меня выйдет плохой «плохой полицейский»? — Думаю, у учителя Сяо ничего не может получиться плохо. — Сяо Чжань морщит лицо в гримасе «ты опять?», но Ибо продолжает, — и мы можем меняться. Быть плохими по очереди. Например, опытный полицейский и прикрепленный к нему стажер, что скажешь? — Где-то мне уже встречался этот сюжет… «В порнухе» — хочет продолжить Ибо. И молчит. Весной прошлого года сошло бы за отличную шутку, над которой оба ржали бы еще пару дней, стоит только вспомнить. Сейчас шутка далеко за гранью «безопасной» линии, и озвучивать ее — не лучшая идея. Но что-то подсказывает Ибо: в голове у Сяо Чжаня крутится примерно тот же ответ. К счастью, подошедшая официантка избавляет от необходимости как-либо отвечать. Она вежлива, и если и смотрит чуть более заинтересованно, чем стоило бы, кажется, это скорее из-за их внешности, а не примелькавшихся лиц. Сяо Чжань озвучивает общий заказ, Ван Ибо слушает краем уха. Вроде бы это легкие салаты и запеченая или приготовленная на пару рыба: завтра у обоих съемки не раньше обеда, но наедаться накануне съемочного дня так себе идея. Пожалуй, действительно оптимальный выбор. Интересно, поэтому Сяо Чжань привел их именно сюда? Или потому, что тут по-настоящему уютно, и он хотел показать это место? Или почему? Мысли бегут немного лениво, сказывается усталость. Встречаться вечером, после долгого рабочего дня, и сидеть допоздна, потому что в следующий раз хер знает когда получится увидеться — тоже не лучшая идея. Да вообще затевать и поддерживать все то, что между ними происходит, как ни посмотри со стороны, было очень плохой идеей. С тем, что между ними происходит, Ван Ибо не расстался бы даже под угрозой смертной казни: отбери, и право, лучше уж действительно сдохнуть. Он с усилием проводит пальцами по глазам, легко надавливает- не воспаление от косметики или света, просто устали. Это все просто гребаная усталость, а еще задравшее ожидание, которое грызет изнутри даже в такие моменты. Они только пришли, а он уже не может не думать о тех днях (неделях, месяцах?) которые пройдут до следующей встречи. Он замечает, что официантка уже ушла, только после осторожного прикосновения к плечу. Вздрагивает. — Опять задумался? Я тебя звал, но ты не отреагировал. — Есть немного. Прости. — Ты слишком много думаешь сегодня, это пугает. — Так вот что может напугать учителя Сяо! Когда кто-то рядом с ним думает. Я запомню. — Меня пугает, когда от избытка мыслей у тебя становится такое лицо, — Сяо Чжань больше не улыбается, всматривается пытливо и обеспокоенно, и, небеса, разве можно что-то противопоставить такому взгляду? — Какое? Так лучше? — Ибо призывает самую ехидную из своих ухмылок, но это не работает. Не тогда, когда Сяо Чжань так явно беспокоится о нем. И все же Ибо не может не попытаться снова: — обещаю, все, ни одной мысли за весь оставшийся вечер. Пусть Чжань-гэ не боится. Эта голова, — он назидательно поднимает указательный палец, а потом снова изображает рукой пистолет и «стреляет» теперь уже себе в висок, — отныне и до ночи предназначена исключительно для еды. — он картинно сдувает «дым» после выстрела, дурацкий жест, вылезший из недр памяти вместе с кадрами какого-то древнего фильма, и замирает, ломается об изменившийся взгляд Сяо Чжаня. Тот смотрит на все еще сложенные в «пистолет» пальцы у его рта и выглядит так, будто Ибо выстрелил из настоящего оружия. Навылет. В него, Сяо Чжаня. Ибо нервно, рефлекторно облизывает губы, и Сяо Чжань вздрагивает, и лицо у него при этом такое, будто он жалеет, что до этого был не выстрел. Неотрывно смотрит на его губы. Как будто… Бляяяяядь. До Ибо внезапно доходит, как все это выглядит со стороны, и теперь он уже сам не может развидеть то, что рисует в голове воображение. Блядь-блядь-блядь… В ресторане невыносимо жарко, включите кондей, заморозьте тут все к херам, а еще лучше запихните его в рефрижератор и забудьте там до ближайшего конца света. Полтора года ожидания обрушиваются на него и за несколько секунд осознания сминают в ничто, перемалывают и плавят, оставляя после себя безмозглую лужицу. Он голодным взглядом смотрит на Сяо Чжаня и понимает: если придется ждать еще хотя бы окончания этого ужина, жевать заказанные салатики и вести подобие светской беседы, он заорет. Или убьет кого-нибудь. Или взорвется. Или все сразу. Не отрывая глаз от Сяо Чжаня он встает медленно и аккуратно, иначе точно опрокинет что-нибудь, и в ответном взгляде столько жажды и ожидания, что Ибо вцепляется в стол, как в спасательный круг, до побелевших пальцев. Надо выдохнуть, надо, блядь вспомнить, как дышать, и сделать уже хоть что-то. Что-то осмысленное, и нет, очнись, прижиматься губами к этой проклятой родинке на глазах у всего ресторана к осмысленному не относится. Смотреть на Сяо Чжаня и не думать, не представлять вкус его губ, не хотеть проверить это прямо сейчас почти невозможно. Он едва не бегом устремляется в туалет и там долго с остервенением плещет в лицо холодной водой, проводит мокрыми руками по шее, дергает за волосы. Он бы и вовсе голову под кран засунул, хотя это определенно не то, что стоит делать в разгар зимы. Если бы еще помогало… В зеркало над раковиной страшно смотреть. Кажется, он таким взмыленным даже после генеральной репетиции своих концертов не выглядел. Даже после самих концертов. И плевать. На все плевать. Сознание проясняется урывками, он цепляется за них, как пьяный цепляется за стены, чтобы не рухнуть окончательно, пока хоть немного не отпускает. Слишком «немного», но этого достаточно, чтобы пригладить волосы и подойти к стойке администратора попросить счет. Даже хватает на то, чтобы улыбнуться и извиниться за лишние хлопоты, мол, увы, срочные дела. Девушка удивляется, но послушно тянется проверить заказ, обещает отменить те блюда, что еще не успели начать готовить. И недоуменно хлопает длинными ресницами: «Простите, ваш спутник уже оплатил счет пару минут назад». Ибо чуть не накрывает снова. Наверное, его улыбку перекашивает как-то совсем странно, девушка смотрит с еще большим недоумением, но ему уже нет до нее никакого дела. Ни до чего нет дела кроме Сяо Чжаня, ждущего его рядом с их столиком. Из-за шапки и длинного, в несколько оборотов шарфа видны только глаза и часть носа, по разбегающимся морщинкам угадывается улыбка, спрятанная, но невероятно теплая. Ибо торопится, не сразу попадает в рукав куртки и уверен, что Сяо Чжань посмеивается в свой шарф, наблюдая это. Ничего, он еще припомнит. После. В том бесконечном, долгожданном «после», которое вот-вот наступит. Сяо Чжань «Если у тебя слишком много мыслей в голове, значит, у тебя слишком много свободного времени» — любил шутить отец. Сяо Чжань осознал справедливость этой фразы довольно рано и неизменно убеждался в ее актуальности, стоило произойти чему-то, что требовало ожидания. Были ли это переживания по поводу отправленного на конкурс рисунка, или результатов важного экзамена, или разговора учителя с родителями после вскрывшейся шалости: Сяо Чжань мог ходить кругами по комнате (просто сидеть в такие моменты было выше его сил) и изводить себя, а мог заняться чем-то более полезным. Начать рисовать если не новый шедевр, то хотя бы коробку с завтраком или карикатуру на одноклассника, например, сделать домашку на завтра… С разносом от родителей было сложнее, но, если так подумать, за одну шалость получать или за две сразу — есть ли большая разница? В старшей школе, университете и после совет неизменно подтверждался. Он не бежал от проблем, закапываясь в дела, скорее, занимаясь чем-то, успокаивался настолько, чтобы быть способным в этих проблемах разобраться. Ты все равно не можешь повлиять на то, что перенесли сроки сдачи аттестационной работы, а очередной клиент сам не знает, чего хочет, и поэтому в четвертый раз меняет техзадание, не желая слушать возражений. Но ты можешь приготовить что-то посерьезнее и повкуснее лапши с курицей, прогуляться и пофотографировать парк, куда давно собирался, навести порядок в дальних полках шкафа… Где-то в процессе шинковки овощей или раскладывания носков по парам в голове непременно заскребется решение, которое можно будет начинать воплощать в жизнь. Пожалуй, не подкидывай ему жизнь регулярно такие вот сюрпризы, участь некоторых ящиков шкафа была бы неизменно печальной.К счастью или нет, сюрпризами Сяо Чжань бывал обделен редко. Последний сюрприз длится вот уже почти полтора года и стал, пожалуй, первым случаем, когда папин совет не сработал. Ну то есть как, до определенного момента вполне себе работал, успешно позволяя держать спятившую фантазию в определенных рамках. Потом кроме фантазии пришлось сдерживать еще и собственное тело, норовившее то залипнуть глазами, то прикоснуться, а потом он понял, что если закопается в работу еще больше, то скорее сдохнет от перенапряжения, чем выкинет Ван Ибо из головы. Изредка он в шутку думает, что вариант со «сдохнуть» был бы не так уж и плох. Сяо Чжань ненавидит ждать, не имея возможности что-то с этим сделать. А еще понимает, всем собой ощущает, что сейчас не время и не место, — как фотограф предчувствует время идеального кадра, а художник момент, когда детализация из яркой особенности вот-вот станет загромождающей картину мазней. Их время пока не пришло, слишком ярко и горячо, слишком остро и хрупко все происходящее. Сейчас они могут только сгореть, оба, вместе, — это будет прекрасно, неповторимо, но, увы, недолго и с печальными последствиями. Приходится ограничиваться тем, что есть. Они с Ван Ибо соревнуются в количестве дурацких приколов и тупых мемов, заполняющих чат, достают и задирают друг друга в шуточных баталиях. Коснуться, урвать хоть небольшую долю прикосновений, отгрызть еще кусочек от того пирога внимания, который нужен, и который они готовы были бы друг другу дать, если бы не… Если бы не съемки и работа, если бы не вспыхнувший к ним после показа дорамы бешеный интерес, если бы не публичность, если бы не еще тысячи мелочей, из-за которых то, что им действительно достается — не больше чем крошки для нищего. Достаточно, чтобы не сдохнуть от голода, слишком мало, чтобы ощутить что-то большее, чем тень вкуса. Наверное, и к лучшему. Ждать, не зная, не загадывая, жить этим обещанием мучительно, но всяко проще, чем, попробовав однажды, не пытаться получить желаемое снова. Говорят, некоторые подсаживаются на курение с одной сигареты, отчасти именно поэтому он ни разу не пробовал курить, даже на спор. Будь это больше похоже на зависимость — было бы страшно. Он бы, как лис, попавший в капкан и отгрызающий пострадавшую лапу, скорее расстался с частью себя, чем потерял целиком — потерявшись, растворившись в другом человеке. Но нет, это — другое. И не те «половинки», про которые так любят говорить ведущие женских ТВ-шоу и создатели ромкомов. Как будто кто-то не может быть хорош сам по себе, и его непременно нужно оттенять и дополнять. Сяо Чжань всегда считал себя достаточно цельным человеком, таким же и планировал оставаться, того же ждал от других, — возможно, именно поэтому до сих пор так и не обзавелся семьей. Ему ближе другие образы, да хоть бы и тот самый пресловутый «дуэт гуциня и флейты», когда каждый инструмент и мелодия самобытны, но вместе звучат совершенно по-новому. Он не пытается подобрать определения тому, что держит цепко и при этом так мягко, что уверенно вошло в его жизнь, но уворачивается от всех возможных слов и ярлыков, даже не особенно задумывается об этом. Но если бы задался такой целью, пожалуй, сравнил бы их с красками. Ван Ибо — насыщенный синий, даже, скорее, индиго, синий с фиолетовым, цвет неба, космоса, глубины и полета, он сам — что-то ближе к желтому, — и море оттенков в каждом разговоре, в каждом прикосновении, в каждой мысли друг о друге. Сяо Чжань хотел бы это нарисовать. Работа и расписания все чаще разводят их по разным городам, и все реже за новыми проектами вспоминают «Неукротимого». Взгляд и звук голоса вживую заменяют телефонные и видео звонки, прикосновения — виртуальные разговоры, когда касаешься не тела — чужой души. Делишься близким и сокровенным, делишь на двоих усталость и разочарование, умножая успех и радость. Чужое отзывается едва ли не ярче собственного, свое перестает быть только своим. Прикосновений не хватает почти до фантомной боли, до ощущения тепла чужих пальцев, поднесенных к экрану за многие километры от тебя. Ведь стоит оказаться рядом — и ожидание продолжается. И нет особой разницы, отводишь ты взгляд и отступаешь на полшага, избегая лишних касаний из-за камер — или из-за своей возможной реакции на это касание. Потому что каждое из них может оказаться не лишним, но последним в череде «до», и он все еще не уверен, что эта черта будет проведена вовремя. На официальных встречах порой даже проще: больше стимулов себя контролировать. Потому что во взгляде Ван Ибо на встречах неофициальных слишком часто мелькает голодный блеск сродни тому, что Сяо Чжань мог бы увидеть в зеркале. Сяо Чжаню нравится дразнить, нравится чувствовать отклик на себя: на свою улыбку, на слова, на прикосновения. Ван Ибо платит той же монетой. Это могло бы превратиться в очередное соревнование с проверкой на прочность, но пока они рядом, осторожничают оба. А потом дают себе волю в чате, где даже если занесет, то закончится без последствий и будет молчаливо (не)«забыто». Ожидание подтачивает его, как морские волны — камешек, проявляя, а потом сглаживая острые углы даже там, где он их в себе и не подозревал, промывая внутри дыру. Мягко, неумолимо, ежедневно отгрызая от него по кусочку. Возможно, смывая лишнее? Он чувствует, как слезают с него старой шкурой, слой за слоем, сомнения, опасения, здравый смысл… Сяо Чжань усмехается, но потом понимает: то был не здравый смысл, а все те же сомнения и неуверенность, только притворявшиеся чем-то нужным. Чем дольше он общается с Ван Ибо, тем лучше, казалось бы, должен узнавать его, другого человека. На самом деле каждый раз выходит, что о себе настоящем он узнает не меньше, вытаскивая что-то, о чем даже не догадывался, какие-то вещи, которые раньше, до Ибо, никого в нем не интересовали. Даже его самого. Вспоминает какие-то мелочи, которые приносили радость, и которые теперь все настойчивее пытаются заслонить работа и график. Такими вещами особенно хочется делиться, тем более что ответный интерес — не напускной. Ван Ибо точно также интересно то, что для него важно и кажется любопытным, как и самому Сяо Чжаню интересно, чем живет Ван Ибо. Тихий ресторанчик с морской кухней — скорее «для своих», чем в претензии на роль модного и популярного места, как раз из таких. Он разглядел его в те времена, когда работы было мало, в отличие от свободного времени и лишних мыслей. Когда всякого мусора в голове становилось слишком много, брал фотоаппарат и отправлялся бродить по городу в любом направлении, куда уведут ноги. И однажды не смог пройти мимо разрисованной под огромный аквариум витрины. Тогда же оценил и легкую кухню (то что нужно, когда из-за необходимости соблюдать диету еда порой пробирается даже в сны), и легкую атмосферу. Почему-то кажется, что Ван Ибо здесь тоже должно понравиться. Сколько они не виделись, месяц, полтора, два? Для него давно уже все, что больше недели, сливается в «ужасно давно». Сяо Чжань пытается рассказать что-то про ресторан, про еду, но у Ибо слишком отсутствующий и усталый вид для заинтересованного человека. Они оба как могут двигают графики, но в борьбе за пару свободных часов расписания обычно побеждают с разгромным счетом, а потом взимают контрибуцию. Рабочее безумие «Неукротимого», помнится, частенько сменялось не меньшим безумием параллельных съемок. Ван Ибо пропадал с площадки не реже, впору было меряться количеством ночей без сна, авиарейсов и нагруженных на себя проектов. Прошли бесконечные полтора года, и не то чтобы ситуация со свободным временем стала лучше. Даже будучи еле живым после дня съемок по жаре, это чудовище не уставало его подкалывать, расцветая от каждой реакции как политый кактус. И сейчас дразнит. Сяо Чжань смотрит, как широкая ладонь с длинными пальцами касается обтянутого джинсами бедра, и внутри ворочаются голодные мысли, крайне далекие от предложенных рестораном блюд. Зато там точно есть Ибо в форме, «плохой полицейский» и «меняться». И, что там было про стажера? Он с трудом выныривает из захвативших голову образов и поворачивается к подошедшей официантке. Быстро еще раз пролистывает меню в надежде, что оно почти не поменялось за минувшие два года, и озвучивает то, что когда-то часто здесь заказывал. Если уж нарушать диету, пусть это будет что-то легкое. Девушка обещает подать все минут за пятнадцать — двадцать и уходит. Сяо Чжань снова смотрит на Ван Ибо, любуется родными чертами, широкими плечами в мешковатой толстовке, отмечает усталость на лице и погруженный в себя взгляд. Они никогда не обсуждают, во что каждому обходятся эти встречи — и ни на минуту не забывают об этом. Но пауза все длится, ясности во взгляде не прибавляется, и это заставляет напрячься. О чем можно задуматься настолько, чтобы не реагировать на взгляд и оклик, только на прикосновение, да и то не сразу? Он еще думает об этом, а Ван Ибо снова дразнит, и он бы непременно вытряс из этого бедового мальчишки, что так крепко засело в его голове, но тот, дурачась, надувает щеки, приоткрывает пухлые губы и дует на сложенные в «пистолет» у этих губ пальцы. И всё. Мысли уже из родной головы выбивает разом, как выстрелом, зато недавно крутившиеся в голове картинки активно занимают освободившееся место. Ван Ибо нервно облизывает губы, Сяо Чжань рефлекторно повторяет за ним и смотрит, смотрит, смотрит, оторваться не может от того, как влажно блестит этот рот, как ползет по скулам и шее краска. Все силы уходят на то, чтобы оставаться сидеть, хотя попробовать эту горячую кожу на вкус, проследить по шее до ключиц — затронул ли и их румянец? — хочется до зуда. Он представляет эти прикосновения, раньше гнал такие мысли, чтобы не дразнить себя, но сейчас почти ощущает, как все будет: запах парфюма, одежды и самого Ибо, гладкость и тепло под губами и на языке, бьющаяся венка с участившимся пульсом… И, глядя на то, как тот встает, как смотрит расширившимися зрачками, ясно — очень скоро все, что рисует сейчас дорвавшееся воображение, можно будет проверить на практике. Ну, кроме полицейской формы, наверное. Ван Ибо отходит, почти отбегает от столика, и разум ненадолго обретает ясность. Хочется смеяться. Так долго ждал «подходящего» момента, что момент выбрал себя сам, и сейчас остается только наслаждаться полетом и, возможно, наконец узнать, куда ведет эта кроличья нора. Вопреки всему, на душе легко, улыбка — дурная, шальная, неудержимая, — рвется изнутри так, что болит в груди. Сяо Чжань подзывает официантку и оплачивает заказ. Надевает куртку и шапку, заматывается в шарф. Ждет. Смех все еще не отпускает, захватывает, гуляет внутри, похожий на пузырьки шампанского, потому что долгое и безнадежно-мучительное ожидание наконец закончилось, и началось ожидание-предвкушение. Он смотрит, как Ибо входит в зал, взъерошенный, с влажными волосами и потемневшим от воды воротом, такой решительный и родной, как он торопливо надевает куртку, и не может отвести глаз.