Осень всё, осень

Осенью кажется, что даже дорожные пробки становятся противнее. Осенью все какие-то вечно чихающие, замотанные и заёбанные будто на год вперёд, и это странно, учитывая, что учебный год-то вот он, только начался. Показалась вытянутая морда, и нужно пиздец как высоко подпрыгнуть, чтобы взглядом дотянуться до конца. Осенью кажется, что даже дорожные пробки становятся противнее, не говоря уже и о людях, что, нацепив на себя половину гардероба, а сверху намотав ещё и шарф, втискиваются в битком набитые вечерние автобусы, как килька в банку во время незатейливой рыбалки. Ну такой, когда кусок хлеба в банку с узким горлышком — и ждёшь. Мне ещё дед показывал, лет десять назад. Ну такой… И толкаются все эти люди, будто никогда не ездили в этой гусенице на колёсах. Толкаются, падают, иногда не успев вовремя зацепиться за одежду соседа, и неизбежно ругаются. Мне в этом плане повезло немного. Не в самом центре собирающейся толчеи. Мне в этом плане повезло, уезжаю домой почти с конечной, а значит, иногда можно даже посидеть. Недолго. Пока какая-нибудь ретивая старушка с запасом жизненных сил, которых хватит на то, чтобы зарядить затухающую звезду, не подскочит и не воззрится сверху с самым что ни на есть уничижающим видом. Считай, насиделся, отдохнул и всё такое. Считай, если успел соскочить сразу же, то, может, этим самым взглядом и отделаешься. А если задумался, уткнувшись в телефон… Бр-р. Таким старушкам бы курсы самообороны вести или какие-нибудь тренинги по повышению уверенности в себе. Я бы записался. Я бы даже помог раздать визитки. Так и вижу, как стою с протянутой рукой около своей школы. Так и вижу… жаль только мысленно, потому что прямой обзор мне загораживает чья-то широкая рука, а если повернуться, то можно носом впечататься в синий ранец какого-то пятиклассника-акселерата. Хотя, может, он и не пятиклассник. Не знаю. Да и думать об этом не стал бы, да только мобильник разрядился, а заряжать его в час пик — себе дороже. Вырвут ещё шнур вместе с прилаженной к поручню юэсби-зарядкой. А раз телефон сдох и наушники воткнуть больше некуда, то каждый развлекается как может. Спасение скучающих — дело рук самих скучающих, и всё такое. Главное, не нарваться на иллюстрацию этой мысли ручным методом, боже. Никогда-никогда не нарваться. Ни в тёмном парке, через который я топаю домой, ни в пустом, выполняющем свой последний дневной рейс тралике. Представляю и вздрагиваю. Вздрагиваю и тут же извиняюсь, неловко зацепив кого-то рукой. Извиняюсь негромко, себе под нос, и отскочив вперёд, к задней двери. Просто потому, что дико боюсь неловких ситуаций и осуждающих взглядов. Просто потому, что робею в одно мгновение перед серьёзными минами и, наверное, когда-нибудь умру, нарвавшись на явную агрессию или посыл. Когда-нибудь, но, надеюсь, не сегодня, потому что история браузера сама себя не очистит, да и комп не мешало бы пропылесосить, прежде чем передавать дальше, по наследству. Да и жизнь дожить тоже не мешало бы. Всегда обидно сливаться, едва перепрыгнув тестовые уровни. Троллейбус виляет, вписываясь в поворот, и для большей устойчивости забиваюсь в самый угол дальней площадки. Решение так себе, учитывая, что рядом трутся какие-то подозрительные ребята, но так, по крайней мере, можно нормально держаться и не рисковать стать ковриком для чужих ног. Многих и многих пар ног. Следующая крупная остановка совсем близко, и потому, если не зацепиться, мои домыслы могут стать такой себе не радужной реальностью. Только прижимаюсь к низкому поручню, проходящему под окном, спиной, чтобы в него же не впечатали уже рожей. Рюкзаку-то плевать, а вот моему лицу — очень не очень. Надо дать ему шанс дожить хотя бы до двадцати. Там, может, и мужественный подбородок проклюнется, и низкий голос, и совершенно никакие глаза станут враз таинственными и пронзительными. Тралик замирает, выпускает нескольких удачливых и юрких, умудрившихся протиснуться вперёд вовремя и выйти именно на своей остановке, а после шипит дверями, запуская внутрь новый поток пассажиров. И что-то слишком уж их много. Слишком много тех, кто торопится уехать со своих учёб, работ и прочих дел. Мне почти сразу же наступают на ногу. Толкают пару раз в бок. Девушка неловко двигает массивной сумкой по бедру и даже не замечает этого. Отворачиваю голову в сторону, чтобы не нацеплять её светлых волос на лицо и не расчихаться. Отворачиваю голову, умудряюсь даже разглядеть за чужими куртками двух воркующих счастливчиков, которых не согнали с мест, и даже успеваю позавидовать немножко. Не тому, что сидят, конечно же. Ноги у меня всё-таки не отваливаются ещё. Я завидую им, потому что могут вот так. Держаться за руки. Шептать друг другу что-то, склоняясь к самому уху, и даже украдкой касаться губами щеки. Правда, так делает только девушка, но парню, на скуле которого красуется уже целых три бледных отпечатка, это явно нравится. Очень-очень нравится. И такие красивые… И он, и она. И вовсе не из-за правильности черт. Просто… красивые и всё тут. Невольно прикусываю губу и понимаю, что мне таким вот красиво-влюблённым быть не светит. По ряду причин. Но даже если бы и не они. Даже если прямо сейчас в меня бы врезался симпатичный парень и по какой-то неизвестной космосу причине тут же влюбился до потери пульса, ничего бы не вышло. Потому что трупы красивыми не бывают, а я бы совершенно точно сдох на месте. Сдох от смущения, неловкости и того, что прорва людей вокруг. Да просто сдох бы, не успев вставить своё веское «хм». Да ещё и телефон. Разрядился. У меня. Куда номер записывать? Нет, конечно, вариант с «заучить наизусть» тоже ничего такой, но я бы сам свалил в закат, сверкая нашивками на сумке, если кто-то бы провернул передо мной такое вот. Так что явная не судьба, упёршаяся в телефон. Не судьба, и следующая остановка, после которой мне бы просто как-то дышать, а не вот это вот всё фантазировать. Слишком большой мальчик, чтобы верить в сказки. Слишком большой мальчик, чтобы не понимать: принцы случаются с принцессами, а не с их пажами. Потому что… Мысль обрывается, не дофилософствовав даже до середины, и при очередном, крайне резком для такой махины торможении в меня влетает стоящий напротив парень. Парень, который так задумчиво пялился в телефон, что не успел ухватиться. Абсолютно неловко и без каких-либо шансов удержаться мазнувшей мимо поручня, не вовремя вытянутой рукой. Наваливается на меня, совсем не больно бодает лбом и, побледнев, отстраняется так резво, будто от этого зависит его жизнь. Ну или сохранность лица. Наваливается на меня всего на секунду, давит своей тяжестью и обдаёт запахом не то почти выветрившегося парфюма, не то шампуня. И это кажется мне отчего-то слишком личным. Слишком близким и самую малость цепляющим. Совсем чуть-чуть. Маленькая занозка, о которой не можешь забыть и принимаешься думать. Но он отскакивает так, будто действительно неловкий до ужаса и сам не понимает, как это всё вышло. Отскакивает и тут же бросается с извинениями. Выпаливает их так, будто это не обычное дело в переполненном транспорте в час пик. Выпаливает, а я, оглядывая его, вместо дежурного «ничего» выдаю то, что крутилось у меня на уме за пару минут до этого: — А у меня мобильник сдох… Выдаю короткой скороговоркой с самым серьёзным видом, на который способен, и парень, которому пришлось наклониться для того, чтобы расслышать, недоуменно заламывает бровь: — Чего? Мотаю головой, надеясь, что этим действием можно просто стереть последнюю фразу и удастся выставить себя идиотом не на сто процентов, а, скажем, ну, на семьдесят? Семьдесят бы подошло. — Так ты сказал что-то про телефон? Если надо позвонить, то… Уже лезет к своему карману, а я мотаю головой вдвое активнее, чем до этого. Мотаю и краснею. Краснею и мотаю. И вот она, ёбаная причина того, что у меня не будет никогда и никого! Типичный, блять, Рома. Группа крови — третья ебантическая. К донорству и социальным связям негодная. Всё ещё мотаю, когда он закатывает глаза и уводит взгляд выше моей головы. Глядит теперь на пыльное стекло, наполовину скрытое каким-то баннером с уличной стороны, но так и не отворачивается. Как швырнуло, так и стоит, убрав мобильник и покрепче уцепившись за поручень. Такой… очень ничего. Такой в чёрном пальто с расстёгнутым воротом. Такой в водолазке с высоким горлом, перчатках и наручных часах. Так порой странно осознавать, что кто-то ещё таскает обычные, не электронные, без тысячи и одной функции… Нет, конечно, всякие «ролексы» прекрасны, но что обладателю «ролекса» делать в троллейбусе? Стараюсь смотреть не в упор, а так, будто больше и некуда. Стараюсь не задирать голову, потому что он выше, и мысленно, осторожно, будто это могут услышать, продумываю, как там оно могло бы быть дальше. Ну, у нас с этим, с «позвонить». Продумываю и совершенно не удивляюсь, когда на очередной остановке народа становится не меньше, а больше. И это ещё теснит его ко мне. Меня-то уже и некуда — стеклина и металлическая труба за спиной. Меня-то уже и некуда, и так пяткой правой упираюсь в железную стенку. А вот его можно и сдвинуть, оказывается, было. На полшага. Да так, что теперь хрен ему, а не верхний поручень. Придётся держаться за тот, что за моей спиной. Есть ещё вариант с моей курткой, но всё-таки выбирает поручень. Есть ещё вариант сдвинуться немного вправо и встать рядом с женщиной в красном, но отчего-то предпочитает обтирать плечом стекло. Теперь хочешь не хочешь, а смотреть — только прямо. Теперь хочешь не хочешь, а взгляд только и делает, что упирается в ровный, ничем не примечательный подбородок. Без всяких там волевых, уходящих до хребта ямочек или брутальных шрамов. Подбородок да подбородок, вот если бы… Склоняется немного ниже, и оказывается, до того, как он открыл рот, я и не краснел вовсе. — Можно в упор не пялиться? — спрашивает нейтрально, да и наклоняется к моему уху только для того, чтобы не кричать, но, оказывается, смущение имеет столько граней… Просто, блять, бриллиант, а не чувство. Спрашивает нейтрально, без угрозы, а я всё-таки втягиваю голову в плечи и не придумываю ничего лучше, чем тут же закрыть глаза. Ход кажется мне даже гениальным. Первые две секунды. — Боже, да ты нормальный? Конечно, нет, «человек в перчатках». Может, я уже продумал всю нашу с тобой жизнь, пока ты тут тупишь и задаёшь какие-то подозрительные вопросы. Может, я просто сейчас открою в себе суперспособность и свалю из этой набитой людьми гусеницы, пропалив подошвами кроссовок днище троллейбуса. — Я понимаю, что тут больше некуда смотреть, но можно просто не так пристально? Впрочем, если я действительно начну прожигать металл, тогда у меня наконец-то появятся отношения. Если, конечно, моей фантазии хватит на крутое супергеройское имя. Кому упадёт Человек-пыщ-пыщ-пыщ? — Ну, допустим, кусок окна тоже ничего. — Осторожно открываю сначала один глаз, потом — второй, и, переварив его фразу, перекрутив её в голове ещё раз, решаю, что можно и притушить приступ чужой офигенности. Что, отрастил светлые патлы — и всё? Затмеваешь и солнце, и принты на чужих куртках? — Ага, — кивает, будто включаясь и осмысливая, и улыбается вдруг: — Но ты всё равно смотришь на меня?.. Закатываю глаза, демонстративно резко поворачиваю шею так, чтобы упереться взглядом в этот самый кусок протёртого кем-то стекла, но неловкость не проходит. Потому что теперь он смотрит на мою щёку и нос. Смотрит, может, и не пристально, как маньяк, собирающий щёки и носы своих жертв, но учитывая, что с терпением у меня не очень, заканчивается оно ещё до того, как наша гусеница в очередной раз повернёт: — Можно… — Сглатываю, решая, умру я или нет, если он примет это за попытку заигрывания, и всё-таки договариваю: — Пялиться не так пристально?.. Сердце уже готово совершить кульбит, если он просто посмотрит, но только кивает и достаёт из кармана мобильник. И это провал всех провалов. Провал всех провалов для меня, нашей воображаемой собаки и начавших подозревать что-то соседей. Это провал просто для всего, а он знай себе стоит, листая что-то большим пальцем, и даже не понимает, что херит наше будущее. Вот в эту самую секунду. И попробуй тут что-то сделать. Попробуй тут вякнуть, что «боже-боже, ты что? Убери немедленно трубу, у нас всё рушится», и не отхватить по лицу. Понимаю, что только в одной перчатке, в правой, а мобильник держит в левой руке. Понимаю, что мне ни хрена не упёрлась эта информация, и, глянув в окно и прищурившись, пытаюсь определить, как долго ещё ехать. Пытаюсь определить, успеют ли меня объявить пропавшим без вести или все мелкие, но от этого не менее раздражающие пробки рассосутся. И тут, будто в насмешку, тралик встаёт как мёртвый. Просто не двигается, зависнув на одном месте, и духоту внутри терпеть становится куда тяжелее. Рядом и вдалеке сигналят машины, сумрак всё плотнее и плотнее, размывается только огнями придорожных фонарей. А на стеклинах вдруг начинают проявляться выпуклые, наливающиеся и спешно убегающие вниз капли. Осенняя романтика, мать её. Романтика, которая располагает к тому, чтобы держаться за руки и бежать поскорее домой. Романтика, которая… Вздрагиваю, когда нечто жестковатое касается моих пальцев, и, только отдёрнув их, понимаю, что это перчатка. — Прости. Перевожу взгляд вперёд, и хозяин пальто пытается отвести руку в сторону. А я и не успел заметить, когда он убрал телефон. — Теперь и мой сдох. Киваю, показывая, что принял этот факт к сведению, и упираюсь затылком в холодную заднюю стенку. Упираюсь, да так и замираю, устремив взгляд вверх. Прикрываю веки, не зная куда себя деть, и всерьёз думаю подремать. Да только теперь меня разглядывают. Только теперь меня изучают будто под увеличивающей линзой, и это и странно, и вместе с тем любопытно. Это больше не страшно и не вызывает нервозных попыток отвернуться. Наверное, просто устал. Наверное, пробки — это абсолютно не моё. — Ты каждый день этим маршрутом ездишь? — спрашивает совершенно неожиданно, да ещё и чуть прищурившись. Учитывая, что я уже успел пинком под обрывок мысли выкинуть из головы их все, закончив на том, что у него непременно есть девушка, успеваю укусить себя за язык от неожиданности. У таких, со светлыми волосами, голубыми глазами и пальто, она всегда есть. Закон жанра. — Да, а что? — осторожничаю, надеясь, что не успел где-то испачкать его пальто или запалить сообщения на экране, но… улыбается в ответ и качает головой. Ничего, мол. Совсем ничего. — Первый раз за весь месяц вижу без телефона. Улыбка чуть шире. Чуть неувереннее и грустнее. Вот тебе и… И приехали. Моргает, глядит на меня в упор, и я не могу отвести взгляда тоже. Мне странно, но не страшно пялиться вот так в упор. Мне странно от того, что меняет положение тела, чтобы податься чуть ближе и будто завести новый диалог. Без слов. Смотрит теперь как-то иначе, смотрит, словно мы с ним старые знакомые, и лишь изредка косит взгляд, будто прицениваясь к остальным в троллейбусе. Будто гадая, не подслушивают ли. Изредка. Всего раз или два. А так — всё только на меня. Так умудряется сделать ещё половину маленького шага, и проблема теперь в том, что могут подумать что-то не то. Даже несмотря на давку. Даже как-то обидно на секунду. Другим можно, а нам вот нет. «Нам». Надо же, как быстро и просто сложилось. Господи, да, сука, не мог раньше разрядиться или что?! Я бы тогда хотя бы знал. Я бы знал, что кто-то просто смотрит. Ком в горле совсем не придуманный и не аллегория. Ком в горле такой, что сглотнуть его и не сдохнуть — то ещё испытание. И вот тут-то да. Тут уже можно заикнуться и о тахикардии. — Разрядился же… — одними губами выходит. Так, что мог и не услышать. Мог не услышать за чужими разговорами, чьей-то прорывающейся через наушники музыкой и сигналами машин. На самом деле не мог. Ни единого шанса не было. — Ага. Мой тоже, — вторит с каким-то странным смешком и ещё раз, когда гусеница покачивается, переползая через «лежачего полицейского», касается моей руки. Уже левой. Той, что без перчатки. Раз — и отводит в сторону, чтобы не заметили. Раз — и отводит её, видно, опасаясь, что может перегнуть. — Ручка есть?.. — спрашивает весьма деловито, и я киваю. Киваю и, не задавая глупых «зачем?», пытаюсь залезть в рюкзак и, кое-как стащив его со спины, умудряюсь развернуться сам, чтобы прижать сумку к поручню и открыть. Умудряюсь развернуться и только после понять, почему не следовало. Почему, пытаясь расстегнуть молнию, чуть подаюсь назад, и от крена влево меня удерживает ухватившаяся за поручень рядом рука. Наваливаюсь на неё и копаюсь куда дольше нужного. Лицо всё красное. Уши и шея горят тоже. Нахожу чёрную гелевую и не глядя протягиваю её этой самой руке, которая, вместо того чтобы взять, поворачивается запястьем вверх. — Пиши, — подсказывает где-то над моим ухом, а мне всё ещё не верится. Мне всё ещё кажется, что не то и не так. Не то и не так, как я думаю. И вот-вот выхвачу в ухо. — Не тормози, скоро моя остановка. А моя вот не скоро… А моя через четыре… Сглатываю, нарочно отвлекаясь на совершенно рядовые мысли, и, сдёрнув колпачок с ручки, вырисовываю ряд цифр на чужой коже. Старательно, до дрожи в пальцах, и потому ужасно криво. И надо же — ручка пишет. Был уверен, что закончилась. Был уверен, что её только выкинуть, да и выхватил на ощупь, почти не глядя. А пишет… Десять цифр без восьмёрки. Заканчиваю, и он тут же хватается за поручень снова, скрывая запястье. Хватается за поручень, а я заталкиваю ручку обратно в рюкзак, застёгиваю его и больше не оборачиваюсь. Больше не оборачиваюсь, но, вытянув правую руку, то и дело ощущаю рядом грубоватую кожу перчаток. Один раз, осмелев, даже касаюсь обтянутых чёрным пальцев своими. Едва и будто вскользь. А после ещё и ещё. Будто вот так запросто можно. Спустя остановку поток наконец-то начинает редеть. Ещё одна, в центре жилого района, и привет — может быть, даже появятся сидячие места. Только я больше не рад этому. Только теперь, когда стало попросторнее, отстраняется, и тут только совсем идиот не понял бы почему. Отстраняется, может, и остаётся рядом, а может, и проходит вперёд, но я так и не оборачиваюсь, чтобы проверить. Я понимаю, что буду мчаться до дома куда быстрее, чем обычно, просто потому, что мне нужно включить чёртов телефон. Я понимаю, что, может, он и не напишет. Понимаю и совершенно точно не умру от этого. Понимаю, но теперь думаю, каким идиотом буду выглядеть, запинаясь уже в мессенджере. Обязательно буду же. Не знаю, на какой именно остановке выходит, но оборачиваюсь только перед своей. Надеюсь, что не приснился мне, когда топаю до дома, и смутно на то, что не окажется каким-нибудь вампиром. Надеюсь, что УЖЕ, втыкая зарядку в порт телефона.