Её портрет.

Они шли по пустеющему школьному двору — высокий, стремительный мужчина в чёрном и тоненькая рыжеволосая девушка, которая едва поспевала за его широким шагом. Оливия то и дело поправляла очки, сползавшие на кончик носа, и украдкой поглядывала на своего спутника. Чарльз — теперь она мысленно называла его только так — молчал, и это молчание было не тягостным, а каким-то... наполненным. Словно он собирался с мыслями перед важным разговором. Они миновали школьные ворота. Свернули на тихую улочку, обсаженную старыми липами. Прошли мимо булочной, из которой пахло корицей и свежей выпечкой. Оливия уже открыла рот, чтобы спросить, куда они направляются, когда Чарльз остановился у маленького кафе с потёртой вывеской «У Молли». Придержал для неё дверь. Жест был настолько старомодным и неожиданным, что она на мгновение замерла. — Прошу, — произнёс он. Внутри было тепло и почти безлюдно. Пожилая женщина за стойкой приветливо кивнула Чарльзу — видимо, он бывал здесь раньше. Они сели за столик у окна. Оливия заказала какао, он — чёрный кофе без сахара. И снова молчание. Но теперь Оливия чувствовала: он вот-вот заговорит. — Мисс Хилли, — начал он, и она вздрогнула от официального обращения. — Оливия. — Да, Чарльз? — её голос прозвучал тоньше, чем ей хотелось бы. — Я пригласил вас сюда не из праздного любопытства, — он смотрел в чашку, помешивая кофе. — И не для того, чтобы обсуждать вашу дипломную практику. Хотя, должен заметить, фильм о насекомых был... познавателен. В его голосе промелькнула тень усмешки, и Оливия невольно улыбнулась. — Я забыла конспект дома, — призналась она. — Обычно я так не делаю. Просто сегодня... — Сегодня вы столкнулись со мной на лестнице, — закончил он. — Я помню. И я понимаю. Она подняла глаза. Он смотрел на неё — не так, как смотрел на учеников. Не так, как смотрел на коллег. В его тёмных глазах было что-то, чего она не могла расшифровать. Интерес? Любопытство? Или что-то более глубокое? — Оливия, — произнёс он, и звук её имени в его устах заставил её сердце пропустить удар, — я не умею вести светские беседы. Я не умею говорить красиво. Я прожил долгую и... непростую жизнь. В ней было много такого, о чём я не стану рассказывать ни вам, ни кому-либо ещё. Он помолчал. — Но сегодня, когда вы врезались в меня на лестнице, а потом смотрели на меня весь урок — да, я заметил, — я вдруг понял, что хочу... кое-что изменить. — Что именно? — прошептала она. — Я хочу узнать вас, — сказал он просто. — Не как практикантку. Не как коллегу. Как человека. Как женщину. Я не прошу вас отвечать мне взаимностью — это было бы слишком самонадеянно с моей стороны. Я лишь прошу разрешения... иногда видеть вас. Вне школы. Разговаривать. Может быть, — он едва заметно усмехнулся, — ходить в кино. Если вы любите кино. Оливия молчала. В горле стоял ком. Она думала: «Господи, он серьёзно. Он действительно это говорит. Мне. Сейчас. Здесь». И ещё она думала о том, что никогда в жизни не встречала человека, который был бы настолько не похож на всех, кого она знала. Настолько чуждого этому миру — и в то же время настолько настоящего. — Чарльз, — она сама не узнала свой голос, — я... я даже не знаю, что сказать. — Скажите правду, — он отодвинул чашку. — Если я переступил границы дозволенного — так и скажите. Я пойму. Я умею принимать отказы. У меня была долгая практика. В его голосе прозвучала горечь, и Оливия вдруг почувствовала острую, пронзительную жалость. Не к нему — к тому, что с ним сделала жизнь. К тому, что заставило его говорить «я умею принимать отказы» таким тоном. — Вы не переступили, — сказала она, и её пальцы сами собой потянулись через стол и накрыли его ладонь. — Вы не переступили, Чарльз. Я... я хочу того же самого. Он замер. Посмотрел на её руку, лежащую поверх его. Потом поднял глаза. — Оливия, — произнёс он, и в его голосе она услышала что-то, чему не могла дать названия. — Я должен вас предупредить. Я... непростой человек. У меня есть прошлое. И я не могу рассказать вам о нём. По крайней мере, сейчас. Возможно, никогда. Если вы согласны принять меня таким — с закрытой дверью в прошлое, — я буду счастлив. Если нет — я пойму. Она смотрела на него. На его бледное лицо, на тёмные глаза, на тонкую линию губ. На шрам у основания шеи, который обычно был скрыт воротником, но сейчас, когда он слегка наклонился вперёд, стал виден. Она ничего не знала о нём. Но она знала главное. — У каждого есть прошлое, — тихо сказала она. — И у каждого есть право не рассказывать о нём. Я не буду спрашивать, Чарльз. Я просто... буду рядом. Если вы этого хотите. Он долго смотрел на неё. А потом — впервые за всё время их знакомства — улыбнулся. Не усмехнулся, не скривил губы в саркастической гримасе. Улыбнулся. И от этой улыбки у Оливии перехватило дыхание. — Спасибо, — сказал он. — За всё. За то, что дождались. За то, что не испугались. За эту... — он взглянул на их сплетённые пальцы, — ...смелость. Они просидели в кафе до самого закрытия. Говорили о школе, об учениках, о химии и биологии, о книгах, которые оба любили. Он рассказывал о маггловской науке с таким увлечением, что она невольно подумала: «Он должен был быть профессором. Не школьным учителем — университетским профессором. Где-нибудь в Оксфорде. С лекциями, на которые сбегаются толпы студентов». Но этот вопрос она оставила при себе. Когда они вышли на улицу, уже стемнело. Зажглись фонари. Он вызвался проводить её до дома. — Это далеко? — спросил он. — Две станции на метро. — Тогда мы поедем на метро, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — Я не отпущу вас одну в такой час. И они поехали — в полупустом вагоне, сидя рядом, не касаясь друг друга, но чувствуя присутствие друг друга каждой клеточкой тела. И когда поезд нырнул в тоннель, и стёкла стали зеркальными, Оливия увидела их отражение. Высокий мужчина в чёрном пальто и маленькая рыжеволосая девушка в больших очках. Они смотрелись... странно. Неправильно. Но в этой неправильности было что-то удивительно гармоничное. — Чарльз, — сказала она, когда поезд подъезжал к её станции. — Да? — А как вы поняли, что я... что я смотрела на вас весь урок? Он помолчал. Потом повернулся к ней, и в его глазах она увидела тот самый огонёк, который уже начинала узнавать. — Я всегда знаю, когда на меня смотрят, — сказал он. — Это профессиональное. — Химика? — Скорее, человека, который привык быть на виду. Даже когда не хочет этого. Она кивнула. Не стала расспрашивать дальше. Просто встала, когда поезд остановился, и пошла к выходу. Он вышел следом. У её подъезда они остановились. Минуту стояли молча. Потом Оливия, набравшись храбрости, поднялась на цыпочки и поцеловала его в щёку. Быстро. Легко. Как дуновение ветра. — До завтра, Чарльз, — сказала она. — До завтра, Оливия, — ответил он. И когда она скрылась за дверью подъезда, он ещё долго стоял на тротуаре, глядя на её освещённое окно. А потом развернулся и пошёл прочь — высокий, стремительный, с развевающимися полами чёрного пальто. И если бы кто-нибудь увидел его в этот момент, он поклялся бы, что этот странный человек улыбается. Чуть заметно. Краешками губ. Но улыбается.