Please Kiss Me (It's For Science)

Не то, чтобы Энн хотела поцеловать Гилберта Блайта. Правда. Она могла придумать миллион других вещей, которыми она хотела бы заняться перед тем, как сделать это: быть ужаленной смертоносной пчелой, застрять на необитаемом острове после кораблекрушения или обнаружить, что подошва её туфель прилипла к рельсам, по которым уже во всю мчится поезд. Но ей нужно было поцеловать его. Ради науки. Ради искусства. После разговора с Джозефиной о её последнем рассказе (история о призраках, ищущих одинокие души, чтобы собрать для себя компанию), Энн решила поработать в другом жанре, нежели писать уже привычные мрачные и страшные истории. Ей просто хотелось немного поэкспериментировать, попробовать разные писательские техники. И Энн, всегда готовая последовать советам от людей, которыми она восхищалась, намерилась выполнить эту задачу. Она пошла в заново отстроенный дом писательского клуба, улыбнулась самой себе немного стыдливо из-за того, что он был пуст, и села на землю, положив бумагу к себе на колени и взяв перо в руку. Начало истории написать было несложно, героиня с трагической судьбой — скромная горничная, прислуживающая принцу, которого знает с детства. Принц обручён с другой, однако любит её, и горничная вынуждена бороться со своими чувствами и с риском, который могут повлечь за собой их отношения. И всё это было опустошающе прекрасным, как Энн сама себе говорила, но затем она обнаружила, что приблизилась к кульминации истории. Принц заключил горничную в объятья, та почувствовала, что её броня начинает спадать, и затем… И затем Энн не знала, как ей продолжить. Она знала, что должно произойти. Они должны были разделить самый пылкий поцелуй, который когда-либо был описан в истории; всё то напряжение между персонажами должно было привести к этому моменту. Но она просто не знала, как написать это. Будучи пятнадцатилетней, Энн до сих пор ни разу ни с кем не целовалась. Не то, чтобы она зацикливалась на этом или это её сильно волновало, но теперь этот факт стал препятствием для её творчества. Она читала о поцелуях, безусловно. Но если она будет писать, основываясь только на своём читательском опыте, она будет писать чужими словами. И насколько Энн могла знать, всё эти чужие люди ей лгали и в поцелуях не было ничего потрясающего и меняющего жизни, как они описывали. И она знала, что не может узнать мнения людей, которым доверяла больше всего. В прошлом году, когда она спросила Мариллу и Мэттью о поцелуях, они избегали её вопросов. Что касается Дианы, то Энн уже спросила у неё, что она чувствовала при поцелуе с Моуди, но та сказала, что он длился меньше секунды и она не смогла сфокусироваться на своих чувствах в тот момент. Так что у неё оставался один единственный вариант: она должна сама была поцеловаться с кем-нибудь. И она знала, что это должен был быть Гилберт Блайт. И снова — не потому, что она хотела, но потому, что он был её единственной надеждой. Гилберт был единственным рациональным решением. Остальные мальчики находили её отталкивающей (что, впрочем, было взаимно). И она никак не могла поцеловать Джерри. Она уже представила себе усмешку на его лице, если она попросит об этом. Она подумывала о том, чтобы попросить Коула, но она сомневалась, что она испытает те чувства, которые должна, учитывая характер их отношений. Так что Гилберт не был выбором её сердца. Это был даже не выбор. Это была крайняя необходимость. Она почувствовала странное ощущение в животе, похожее на шквал снежинок, как только подумала о поцелуе с ним. Возможно, это был побочный эффект её отвращения к самой идее, что именно она из всех живших на свете людей оказалась в такой неудобной ситуации. Но Энн действительно не могла ничего с этим сделать. В ту ночь она пошла в постель с мыслью о том, как завтра в школе донести её предложение Гилберту. Очевидно, она должна была подловить его где-нибудь одного, однако это не было самой сложной частью — в последнее время у него вошло в привычку провожать её до дома. Нет, сложной частью было подобрать правильные слова, чтобы описать своё затруднительное положение. Она должна была чётко и ясно объяснить ему, что её просьба никак не связана с романтическими чувствами, и она обращается к нему с этим одолжением исключительно, как к другу. И всё это ради искусства. И Энн, после многочисленных проб и ошибок, удалось придумать восхитительную речь, которую потом она практиковала снова и снова. Она практиковала её во сне. Она практиковала её перед зеркалом, пока готовилась к школе, перевязывая свои рыжие волосы белой лентой. Она практиковала эту речь между тем, как кусала хлеб за завтраком. Она практиковала её, проверяя в кармане платья бальзам для губ, что подарила ей Диана на день рождения, и направляясь из дома в школу. Она практиковалась снова, и снова, и снова. Гилберт, я должна попросить тебя об услуге и попросить тебя побыть хорошим другом, каким, я знаю, ты являешься, и не смеяться надо мной. Я пишу романтическую историю по просьбе мисс Джозефины Барри, и два персонажа, о которых я пишу, достигли кульминации их романтических устремлений. Они должны разделить поцелуй, понимаешь, и я застряла на этом моменте, потому что сама ни разу не целовалась и не знаю, как правильно описать этот процесс. И я прошу тебя, если ты не против, поцеловать меня, чтобы я могла продолжить писать свою историю. Но в то мгновение, когда она увидела его, все слова напрочь вылетели из её головы. Он стоял в передней части класса, разговаривая с мисс Стейси, и выглядел неоправданно привлекательно, когда смеялся и обсуждал с учительницей книгу, которую держал в своих руках. Энн даже не поняла, как ей удалось не споткнувшись дойти до своей парты, ведь всё её внимание было сосредоточено на нём. В особенности на его губах и мысли о том, что через несколько часов они, возможно, будут прижиматься к её собственным. Она провела весь оставшийся день так, сосредоточившись на нём. Это было несправедливо по отношению к мисс Стейси (во время занятий) и её друзьям (во время обеда) — только делать вид, что она заинтересована в предмете их обсуждений, когда на самом деле её мысли были далеко отсюда. Однако она ничего не могла с этим поделать. Энн испытывала то жуткую нервозность, то возбуждение, и эти чувства усиливались по мере приближения окончания учебного дня. Положив подбородок на ладонь, поставив локоть на парту, Энн ловила себя за тем, что через каждую секунду украдкой смотрит направо, наблюдая за Гилбертом, который писал что-то на своей грифельной доске и совершенно не обращал на неё внимание. Не то, чтобы Энн раньше его не замечала, но сейчас она стала более внимательна ко всем его чертам. К острому углу его челюсти. К вздувшейся вене на его левой руке. К тому, как движется его кадык, когда он записывает что-то. К его длинным ресницам, которые сами собой загибались вверх. К его кудрям. Энн, хотя она никогда бы в этом не призналась, часто находила его кудри предметом своих мечтаний, когда позволяла себе фантазировать о чём угодно без самоосуждения. Она представляла, каково было бы накрутить один из его идеальных каштановых завитков к себе на палец. Или — ещё лучше — запустить все пальцы, всю ладонь в его непослушные кудряшки. Она просто думала об этом, о том, каково было бы протянуть руку и провести ею по его волосам, ощутить их мягкость между своих пальцев и… опуститься с небес на землю, когда Диана ткнула её в бок. — Энн, у тебя кровь, — прошептала она, указывая на её губы. Энн моргнула, провела большим пальцем по нижней губе, которую она только что прикусила, и увидела небольшой красный след на пальце. — Чёрт, — выругалась Энн, снова стирая кровь с губы. — Ты в порядке? — спросила её Диана, явно обеспокоенная. — Я в абсолютном порядке, Диана, — сказала она, просовывая руку в карман. Она достала маленькую баночку с бальзамом для губ и обмакнула в него мизинец, прежде чем провести им по губам. — Просто я целый день думаю о чём-то и, видимо, слишком усердно. Диана одарила её вежливой, но заинтересованной улыбкой, и Энн мысленно поблагодарила её за то, что она не стала развивать эту тему дальше. Она бы умерла со стыда, если бы её самая близкая подруга обнаружила, что все её мысли занимает мальчик и мешает ей сосредоточиться. (По крайней мере, на тех вещах, на которых она должна была бы сосредоточиться.) Когда занятия кончились, Энн заметила, как Гилберт коротко улыбнулся ей и медленно поднялся со своего места, начиная собирать вещи. Она к тому моменту уже знала, что это его способ сказать ей, что он хочет проводить её до дома. Он делал это уже на протяжении пары месяцев с одной и той же манерой, и каждый раз он ждал её возле двери и спрашивал, может ли он проводить её домой. Диана как-то сказала, что скоро он, возможно, попросит разрешение ухаживать за ней, и Энн быстро сжала свои челюсти, чтобы удержаться от крика на подругу за такое нелепое предположение. Она встала из-за парты, схватила свою сумку и пальто и, накидывая его на себя, почувствовала тот же трепет, что она чувствовала вчера, думая о поцелуе с Гилбертом. Как всегда, он ждал её на нижней ступеньке, засунув руки в карманы и перекрестив ноги. Он улыбнулся, как только Энн вышла из школы, а она постаралась не покраснеть от его улыбки. Её рыжие волосы были и так ужасны, не хватало, чтобы её лицо стало красным. — Ты не против, если я провожу тебя сегодня домой? — спросил её Гилберт, всё ещё широко улыбаясь. — Нисколько, — улыбнулась она в ответ, спускаясь к нему. Он потянулся, чтобы взять её книги, как делал обычно, дабы ей было легче собирать цветы, пока они шли, но в этот раз она лишь прижала книги ближе к груди. По каким-то причинам, эти книги стали единственной вещью, которые не позволяли ей собраться с мыслями. — Я хочу понести их сегодня сама, — сказала она, нервничая, и слабо ему улыбнулась. Энн могла сказать, что Гилберт был немного озадачен, но он просто кивнул и вытянул свою руку, предлагая ей идти первой. Они шли обычным путём, по открытому полю, пока не добрались до деревьев, и шли молча всю дорогу. Энн не знала, что сказать, как заговорить о том, и боялась, что если она откроет свой рот, то наговорит много чего очень глупого. К счастью, Гилберт первым нарушил тишину. — Ты сегодня ужасно тихая, — сказал он, поддразнивая её. Она посмотрела на него и увидела, что несмотря на кривую улыбку, в его глазах не было ничего, кроме беспокойства. Он толкнул её в плечо своим плечом. — Что тревожит тебя? Энн остановилась, развернулась, чтобы посмотреть на него в упор, и тот тоже быстро остановился. — Гилберт, я… — начала она, но не смогла продолжить, когда он пристально посмотрел на неё и стал выглядеть ещё более привлекательным, чем когда бы то ни было прежде. Волосы, в которых затерялся ветер, медового цвета глаза, которые были полностью сфокусированы на ней, и идеальные губы. И следующая фраза вырвалась прежде, чем она смогла остановить саму себя. — Поцелуй меня. Её глаза округлились, как только она осознала, что она сказала, а глаза Гилберта становились шире и ярче с каждой прошедшей секундой. — Что? — спросил он с весельем в голосе и шагнул ближе к ней. Энн хотелось умереть, провалиться сквозь землю, просто исчезнуть. Она должна была попытаться не покраснеть пуще прежнего, но она чувствовала, как жар поглощает всё её существо, будто тысячи солнц. Ничто не приносило ей большего утешения, чем тот факт, что она не могла видеть себя сейчас, потому что она была совершенно уверена в том, что выглядит как полная дура. — Ты не обязан это делать, — снова вырвалось у неё, и она сморщилась от резкости своего голоса. — То есть, я имею ввиду, что я даже не хочу этого делать. Я просто… Ты сделаешь мне одолжение, знаешь? Как друг… Я считаю тебя другом! И это одолжение поможет мне с моим рассказом, в котором я должна описать поцелуй, но не могу этого сделать из-за того, я не знаю, какие чувства люди испытывают при этом, потому что я никогда раньше не целовалась, и я подумала, что было бы неплохо поцеловать тебя, чтобы наконец получить этот опыт… И всё то, что она только собиралась ещё сказать, так никогда и не было сказано. Потому что вместо этого, Гилберт, позволив своим книгам упасть на землю, сократил и без того маленькое расстояние между ними. Он обхватил её лицо руками, наклонился и прижался своими губами к её. Энн застыла лишь на мгновение, и её глаза расширились, прежде чем она расслабилась и пустила ситуацию на самотёк. Она уронила собственные книги, закрыла глаза, и её руки обхватили его локти, чтобы удержать его на месте, и она поцеловала его в ответ. Она боялась того, что она не будет знать, что ей делать, когда она наконец поцелует кого-нибудь, поцелует Гилберта, но её инстинкты взяли верх над её волнением. Вместо этого она сосредоточилась на ощущении его губ на своих: они были мягкими, на вкус — как что-то сладкое, что ей не удалось распознать. Она сосредоточилась на том, как его теплые руки, огрубевшие от многолетней работы, касались её щек. Она сосредоточилась на том, какого это — разделять одно дыхание на двоих, когда их губы снова и снова встречались так чувственно, так нежно. Энн теперь знала, почему люди написали так много поэм и песен о поцелуе. Он отражал столько много чувств сразу! Будто розы цвели в её лёгких. Будто рой самых великолепных бабочек поселились у неё в животе. Будто светлячки окружили её сердце и заставили его светится завораживающим жёлтым светом. Она уже говорила, что не понимает, почему слово «поцелуй» такое простое, когда описывает нечто очень сложное. И хотя сейчас она знала, что поцелуй действительно очень эмоционально сложен, она осознала, почему слово для него такое простое. Потому что поцелуй просто был поцелуем, таким, каким он есть. Как простой факт, закон науки. Что-то, что просто должно быть. В этот самый момент она знала, что должна была целовать Гилберта. И это было действительно просто. Он был первым, кто отступил. Через полуоткрытые веки она наблюдала, как он медленно открывал свои глаза. Ошеломлённое выражение его лица дополнялось затаенной улыбкой и покрасневшими щеками, что придавало ему мальчишески-неотразимый вид. Энн хотела бы узнать, как она выглядит в его глазах. Он выпрямился, всё ещё не отрывая одну руку от её лица, и заправил выбившийся рыжий локон ей за ухо. Она вздрогнула. — Что ж, — весело начал он. — По крайней мере, теперь мы выяснили, как заставить тебя замолчать. Энн хотела ответить следующей фразой: «Хорошая шутка, потому что если ты будешь затыкать меня таким способом каждый раз, я буду разговаривать ещё больше». Но что она сказала на самом деле звучало так: «Гилберт Блайт, ты самый несносный мальчишка из всех, которых я когда-либо встречала». Энн начала краснеть снова, наклонилась, чтобы собрать свои книжки и уже собиралась отойти от него, как он схватил её за плечо и остановил. — Энн, да ладно тебе. Я же пошутил, — сокрушался Гилберт, хотя было видно, что он всё ещё немножко смеётся. — Я просто подумал, что это было весьма неожиданно, что ты предложила мне поцеловать тебя. — Ну, ты, кажется, не нуждался в особых уговорах, — отпарировал она, сложив руки на груди и приподняв одну бровь. На этот раз пришла краснеть очередь Гилберта. — Ага, как ты и сказала, — кашлянул он. — Это было одолжение. Для друга. Ради искусства. — Ладно, — чопорно кивнула Энн. Они оба избегали смотреть друг на друга, пока Гилберт снова не заговорил. — Так что, это помогло тебе? — спросил он, охватывая рукой свою шею. — Ты теперь знаешь, как опишешь поцелуй? — Думаю, да, — ответила она. И ей в голову внезапно пришла идея, робко пустившая корни в её сознании. — Но есть разные виды поцелуев, и я считаю, что было бы неплохо разобраться в них для моих дальнейших работ. Она надеялась, что выглядит серьёзно, надеялась, что то, как сильно бьётся её сердце, готовое вот-вот взорваться в её груди, не слишком очевидно. Но к счастью, по неким причинам, Гилберт тоже выглядел серьёзным. Он сглотнул и кивнул, всё ещё пристально смотря на неё. — Ага, — пискнул он. — Я полностью согласен. Тогда я могу тебе помочь, знаешь? Просто, чтобы у тебя была вся необходимая информация. — Хорошо, — улыбнулась Энн. Она чувствовала, что может взлететь от счастья, но знала, что Марилла убила бы её, если бы та лишь попробовала это сделать. — Мы можем закончить завтра. — Звучит, как план, — улыбнулся Гилберт в ответ. Он наклонился, чтобы собрать свои книги, и немного завозился, пытаясь подняться. Энн осознала, что никогда раньше не видела, чтобы он возился с чем-либо — он всегда был очень собран. — Увидимся тогда завтра. Она кивнула ещё раз, развернулась и продолжила идти домой, подпрыгивая почти на всём пути. Она быстро поздоровалась с Мариллой и Мэттью, прежде чем поднялась наверх в спальню и улеглась на кровать с самой широкой улыбкой на лице от осознания того, что она сегодня целовалась. Она, Энн Ширли-Катберт, была девушкой, которую поцеловали! Она уже готова была молча смириться с тем фактом, что, возможно, умрёт старой девой, так ни разу не поцелованной, но ей больше не нужно было этого делать. Её поцеловали, и это был самый романтичный момент в её жизни. (Не то, чтобы она когда-либо скажет об этом Гилберту.) (Она также никогда не скажет ему — или кому-нибудь ещё, если это важно, — что в ту ночь ей снилось, как они снова целуются в том цветочном поле, пока солнце заливало их ослепительным светом.)