"Н"

Благодаря своему прошлому Норт знает о людях все, и это дает ей определенное преимущество во время проведения допросов. Она знает, куда надавить, чтобы причинить максимум болевых ощущений и нанести минимум непоправимых повреждений организму, если, конечно, этот организм еще нужен Маркусу живым и относительно здоровым. Ричард резонно полагает, что, пока ячейка Сопротивления, постепенно разрастающаяся внутри лагеря, остается скрытой, он сам все еще входит в категорию людей, от которых Маркусу что-то нужно. Ричард гадает, что произойдет раньше — момент, когда он сломается и признается, что ничего не знает о ячейке, или момент, когда Сопротивление раскроют и они сообщат об этом сами. Не самая увлекательная и приятная игра, но он довольствуется тем, что есть. Когда Ричарда ведут по знакомым коридорам в очередной раз, он невольно думает о том, что ждет его сегодня. От Норт можно ожидать всего; даже спустя столько времени она не перестает его удивлять. Иногда он попадает к Норт по три раза за один день, иногда — раз в две недели. Иногда ее пытки имеют сексуальный подтекст, иногда они настолько далеки от всего сексуального, насколько это возможно. Несколько раз ее даже не было с ним в комнате — это был период, когда она пробовала на нем пытки, которые пользовались популярностью в печально известной тюрьме Гуантанамо. После этих опытов Ричард даже рад, что музыку слушать запрещено — если бы он услышал “Take on me” от A-ha еще раз, то точно сошел бы с ума. Норт прекрасна, насколько может быть прекрасна слетевшая с катушек шлюха, возомнившая себя амазонкой с набором пыточных инструментов в ее полном распоряжении. — Как по расписанию, — усмехается Ричард, пока охранники сковывают его руки специальными наручниками, свисающими с потолка, и закрепляют распорку в ногах. — Все-таки определилась с тем, насколько я тебе нравлюсь? Я, кстати, польщен, регулярные встречи раз в два дня... Мне кажется, или ты даже Маркуса видишь реже? Раньше он пытался отыгрывать перед ней разные сценарии: полное равнодушие, животный ужас, даже преувеличенное наслаждение пробовал, но Норт всегда видела сквозь него и однажды, устав от его ужимок, порекомендовала перестать строить из себя идиота. С тех пор Ричард не притворяется. И она тоже. Эта честность и все уменьшающееся количество вопросов во время собственно допроса меняют динамику их взаимодействия на другую, даже менее здоровую, чем динамику между палачом и жертвой. Охранники исчезают, оставляя их наедине. — Лучше скажи, что ты знаешь про Сопротивление, — Норт берет со столика пару простых ножниц и мастерски быстро срезает с Ричарда всю одежду. — Мои рецепторы улавливают отвратительный запах, Перкинс. Ты моешься хоть иногда? — Может быть, я надеюсь, что мои вонючие подмышки каким-то образом вызовут короткое замыкание в твоих системах? Ножницы отправляются в специальное ведро для дальнейшей дезинфекции. Норт никогда не пользуется одним и тем же предметом дважды. — Не заигрывай со мной, Перкинс. Я не буду мягче. — О, я даже не надеюсь на это. Теперь в ее руках длинный шланг с мультирежимной насадкой. Норт не дает ему сказать и слова, сразу бьет в грудь сильной струей холодной воды, заставляя его согнуться, насколько позволяют наручники. Это ощущается примерно также, как если бы она просто ударила его ладонью, только боль не прекращается, пока включена вода. Ричард шипит, радуясь тому, что шум заглушает звуки его слабости. Норт жестко проходится по всему его телу, остановившись лишь на трех участках: лице, гениталиях и заднице. И если последние два Ричард знает, как перетерпеть, то к удару в лицо оказывается не готов и чуть не захлебывается в воде. Норт любит пытать его водой, любит наблюдать за тем, как он давится, задыхается и кашляет. Она не дает ему свесить голову вниз, удерживая за мокрые волосы, и без стеснения наслаждается первыми невольными слезами, стекающими по его щекам. Норт не говорит: “Это только начало”, но он знает, что именно эти слова подразумевает ее довольное выражение лица. — Теперь ты чист, — произносит она, отбрасывая шланг в сторону. — По-прежнему ничего не хочешь мне рассказать? — Не сегодня, — отвечает Ричард, и этот ответ явно радует Норт больше, чем нужно. — Ты знаешь, что будет дальше, не так ли? Он кивает. Сегодня, судя по всему, у них “смешанный” день, тот самый, который Ричард ненавидит сильнее всего, потому что в финале она преподносит ему сюрприз, новую пытку. В прошлый раз это было прокалывание сосков; в каждый из них в итоге поместилось по шесть игл, и это, черт возьми, было мучительно. Она берется за плеть. Ее удары можно было бы перетерпеть, но влажная и раскрасневшаяся кожа играет совсем не в его пользу. Хотя Норт даже не бьет его по самым уязвимым местам, например, по почкам или по гениталиям, каждый взмах обрушивается на него словно лавина и погребает под собой. Ричард знает, что кричит, и не пытается сдерживаться. Это не имеет смысла — она все равно знает, как развязать ему язык, да и лишние силы ему еще пригодятся. Поначалу он пытается считать. Пять по спине, десять по ягодицам, еще пять по бедрам, но потом она закручивает удар так, что самый кончик плети обвивается вокруг его бедра и вгрызается точно в нежную кожу члена. Ричард забывает, как дышать, и ни о каком счете речи быть не может. Он снова тонет, но на этот раз в собственных воплях, свисте плети и влажных звуках ударов. Когда кончик плети в третий раз проходится по гениталиям, у его собственного организма происходит что-то вроде короткого замыкания, и Ричард жалко выплевывает-выблевывает себе на грудь смесь из желудочного сока и слюны. Он намеренно отказался от ужина, и теперь не жалеет об этом. — Ты снова не ешь? — комментирует Норт. Ричард все еще приходит в себя, поэтому не замечает, когда она избавляется от плети и оказывается перед ним с салфеткой, жестко, но тщательно стирая последствия с его кожи, оставляя только неаккуратные дорожки слез. — Ты волнуешься обо мне, о человеке? — выдавливает улыбку Ричард. Ему кажется, будто по его телу прошлись не плетью, а бейсбольными битами. Возможно, завтра не получится даже просто встать и дойти до туалета. Норт награждает его пощечиной, от которой мир перед глазами делает кувырок. — Кажется, — говорит она, — самое время напомнить тебе, кому ты принадлежишь, Шакал. Она исчезает на секунду — или, может, это гораздо дольше одной секунды, но его восприятие времени слишком сильно искажено, чтобы быть уверенным хоть в чем-то — и возвращается с новым орудием. Ричард смотрит на клеймо в виде пошлой в своей банальщине буквы “М” и растягивает губы в улыбке. — Серьезно? Он догадывался, что рано или поздно к этому придет. Он уже видел выжженную букву “К” на шее одного старого знакомого еще когда никакого лагеря не существовало. Норт улыбается в ответ. — Действительно, — отвечает она и после недолгих раздумий в несколько движений меняет “М” на “Н”. — Знаешь что? Ты прав, Перкинс. С тобой я встречаюсь гораздо чаще, чем с Маркусом. Думаю, это значит, что и клеймить я тебя могу любой буквой, какой захочу. Ричард наблюдает за тем, как железо медленно меняет цвет на ярко-оранжевый, безропотно берет в зубы заботливо предложенный брусок и крепко сжимает. Ни Ричарду, ни Норт не хочется, чтобы он откусил себе язык. Норт размахивает раскаленным теперь клеймом опасно близко к его лицу, наслаждаясь коротким мычанием, выражающим что-то среднее между негодованием и испугом. Ричарду кажется, что раскалилась не только эта железка, но и вся комната — пот стекает по его телу, щекоча чрезмерно чувствительную после порки кожу. Норт подносит клеймо опасно близко к его левому соску, и Ричард подается назад, мычит громче, старательно, так, чтобы она могла разобрать короткие “нет”. — Не волнуйся, — шепчет она ему на самое ухо, чуть наклонившись вперед. — Я не буду прижигать твою грудь, иначе она потеряет всякую чувствительность, и я не смогу больше использовать на ней иглы. На короткое мгновение Ричард рассматривает перспективу получить клеймо на грудь как что-то положительное; сочетание игл и крови ему не нравится совершенно. Вот только Норт не дает ему выбора. Раскаленное железо вжимается ему в левое бедро сбоку, короткие иглы впиваются в кожу, прожигая ее, надавливая на набухшую полосу, полученную после одного из ударов плетью, и сразу же продираясь глубже сквозь эпителий с жутким шипением. Ричард впивается зубами в брусок так сильно, как может, пытается оттолкнуть Норт, но та держит его предсказуемо крепко. Ричард воет тонко, на одной ноте. Он продолжает выть даже когда все уже кончено, но сорванное горло делает его вой похожим скорее на скулеж. В воздухе пахнет чем-то, о чем он предпочитает не думать. — Вот и все, Шакал, — произносит Норт, накладывая на рану антибактериальный пластырь, как будто это чем-то поможет. Она не спрашивает его про Сопротивление, в очередной раз подтверждая его основную теорию. В какой-то момент ему даже мерещится, что она обтирает махровым полотенцем его измученное пыткой тело, гладит ладонью по голове — или это уставший разум пытается его “наградить”, создав удобную фальшивку. Он не знает и ему, честно говоря, плевать. Скоро сюда вернутся охранники и потащат его обратно. — Почему? — тихо спрашивает Норт. — Что “почему”? — хрипит Ричард. — Почему ты не ломаешься? Это хороший вопрос. — Я живу фантазией о том, как пускаю тебе пулю в лоб на той площади. Пока мне хватает, — он кривит лицо, думая, что улыбается. Норт смеется, и Ричард невольно засматривается на нее. Он не признается даже себе, что не ломается только потому, что Норт продолжает его ломать. Ведь если бы этого не происходило, он остался бы совсем один в своей полупустой комнатушке без окон, где единственным развлечением было подглядывание за соседями и охранниками через прозрачный пластик стен. Он не признается даже себе, что Норт снится ему в постыдных снах, таких, где Норт любит людей. Любит его.