Холст

Просторная комната со стеклянной стеной, выходящей в коридор. Других окон нет. В центре — большой стол с единственным стулом. На стуле за столом сидит мальчишка одетый в просторную больничную пижаму густого темно-зеленого цвета. Тонкие руки, похожие на прутики, торчат из широких коротких рукавов. На запястьях многочисленные шрамы и рубцы, но сейчас их не видно: парень обхватил руками свое тощее тело так, что кисти оказались за спиной. Он медленно раскачивается из стороны в сторону и шевелит губами, но слов не слышно. У мальчишки темно-русые волосы, подстриженные коротким ежиком. Кое-где на кончиках виднеются остатки черной краски. Его лицо без косметики, придававшей ему контраст, не выглядит таким мертвенно бледным и угловатым, как раньше. У него светлые редкие брови, и короткие, чуть более темные ресницы. Безразличный взгляд невыразительных светло-серых глаз направлен на стеклянную стену, отделяющую комнату от коридора. Доктор Фортсман, стоящий по другую сторону стены, мог бы подумать, что парень пристально смотрит на него, но он знает, что это невозможно: стекло одностороннее, с другой стороны — зеркало. Мальчишка безотрывно смотрит на свое отражение, шевеля губами, будто разговаривает с ним, или успокаивает, медленно раскачиваясь из стороны в сторону.

***

— Привет, док! — в конце коридора появилась худощавая подтянутая фигура Алекса Хаксли. — Я вам улики принес, просили передать. Он протянул доктору опечатанный пакет и, остановившись рядом с ним, тоже стал смотреть на мальчика за стеклом. — Не лучше? — спросил он, помолчав. Доктор пожал плечами: — Реактивное состояние. Большую часть времени он теперь так проводит. Вероятно, изнасилование сыграло свою роль, ты же видел, что у него с задницей… Но это не все. Есть какой-то еще триггер. — Не похоже, что его кто-то насиловал, док, — скептически поморщился Алекс. — Мы нашли орудие преступления там, на его чердаке. Похоже, он эту кочергу сам себе в жопу засунул, и не один раз. Другого объяснения мы не видим. — Вот оно что…  — задумчиво протянул доктор. - Я так понимаю, суда не будет? - Какой уж там суд ... - вздохнул доктор. - Параноидальная шизофрения. Не думаю, что он вообще когда-нибудь выйдет из этого здания. — Как так вышло, док? — спросил Алекс озабоченно. — Он же в школе учился, с обычными детьми. Никто не заметил? Доктор Фортсман поморщился: эта тема была ему неприятна: — Видишь ли, Алекс, я не хотел бы о коллеге… тем более, мертвом… Алекс удивленно посмотрел в глаза собеседнику: — Вы хотите сказать, док Николс что-то прошляпил? Фортсман вздохнул. — Он был… — он замялся подыскивая слово, и продолжил: — идеалистом. Понимаешь, по-настоящему, психиатрия — да и вообще медицина — это просто химия. Мы пытаемся понять какого вещества не хватает, чтобы ты вел себя так, как нам надо и добавляем понемногу, следим за результатом, пока не получим то, что нужно. Как вылечить это никто не знает, но мы можем понемногу корректировать поведение. А Джордан… он слишком верил во все эти новые веяния — эмпатия, персональный контакт… С каждым пациентом пытался подружиться, стать ему, чуть ли не наставником и другом. — Разве это плохо? — удивился Алекс. — Для врача — ничего хорошего, — вздохнул доктор. — Это мешает. — Что же он натворил? — Мы обсуждали возможность для Данте жить самостоятельно, и это показалось тогда хорошей идеей. Но… Джордан не сказал нам, что он назначил ему нейролептик. — Таблетки ведь помогали? — Помогали… — вздохнул доктор. — Но они скрыли симптомы шизофрении. То, что Джордан принял за шизоидное расстройство, видимо, было ранней стадией шизофрении. Точнее говоря, шизофрения развилась позже, с возрастом, но мы этого не заметили, потому что он пил таблетки. — А когда он съехал из приюта, то на таблетки забил, и… — догадался Алекс. Доктор грустно кивнул. — При такой форме шизофрении очень важно контролировать прием нейролептиков. Если пропустить одну-две дозы, ситуация очень быстро выходит из-под контроля: бред, галлюцинации, он просто теряет всякую связь с реальностью. Алекс вздохнул. — Ты не знаешь, что это за картина, о которой он все время спрашивает? — спросил доктор, меняя тему. — Не знаю, док, — пожал плечами полицейский. — Он нам тоже все кричал про картину, когда мы его из дома выволакивали. Говорит, картина на чердаке, страшно ценная. Но там ничего нет, док, мы все осмотрели. Только какое-то старое зеркало. Он прямо перед ним и повесился, напротив, как будто посмотреться хотел на прощанье… то еще зрелище конечно… — Алекс внутренне содрогнулся вспомнив тощую голую фигурку с окровавленным задом, раскачивающуюся перед зеркалом из стороны в сторону. — Кроме зеркала, и всякого хлама, там еще кочерга эта была, вся в крови и… вот это, — он кивнул на пакет, который доктор так и держал в руках. Фортсман разорвал пакет и достал несколько мятых листков бумаги, на которых были неуклюже нарисованы примитивные — палочки и кружочки — человеческие фигуры в разных позах. — Похоже кровь? — спросил он. Алекс кивнул. — Видели, у него руки все изрезаны? Пальцем рисовал. Может, он про эти картины говорил? — Вряд ли, — усомнился доктор. И добавил задумчиво, глядя на Данте, который по-прежнему сидел в той же позе, монотонно раскачиваясь и безучастно глядя прямо перед собой: — Надо будет ему фломастеры дать.