Холст

На похороны Джеральда я пришел в костюме доктора Николса. Он был, хоть и не совсем черным, но достаточно темным, чтобы не бросаться в глаза. Рубашка была вся залита кровью, ее пришлось выбросить, но я нашел в шкафу в спальне что-то вроде тонкой шерстяной кофты и надел ее под пиджак. На следующий день после похорон школу снова отменили. Официально объявили, что просто дают нам время, чтобы справиться с нашим горем, но я-то  знал, что на самом деле все дело в том, что ночью произошло еще одно «трагическое событие». Об этом нам не сказали, видимо, опасались, что начнется паника. А жаль: я был не прочь посмотреть на фотографию этой жирной туши, стоящей раком на дне могилы. Ну, да ладно, я ведь видел уже все это на своей картине. После бессонной ночи, проведенной за рисованием новой картины, я проспал до обеда, и проснулся в торжественном настроении. Учитель объявил мне, что сегодня особенный день, и я должен подготовиться к нему как следует. Поэтому, первым делом я принял душ, и как следует помылся. Разорванный анус снова начал кровоточить, когда я добрался до него с мочалкой, но вообще зад почти уже не болел. После душа я занялся макияжем, как следует привел себя в порядок, подкрасил ресницы и брови, расчесал волосы. За этими занятиями пролетел остаток дня и, когда за окном стали сгущаться сумерки, я, как раз, закончил и, выйдя из ванной в коридор, пошел к люку на чердак. Учитель смотрел на меня с холста своими бездонными темными глазами, и на этот раз, мне почему-то почудилась какая-то приветливость в его легкой улыбке. Глаза его снова захватили меня, и начали привычно затягивать сознание в свои глубины, окатывая тело леденящим холодом бездны, но это не испугало меня: сегодня, я знал, Учитель будет добр ко мне. Сегодня особенный день, и я особенный ученик. Сегодня Учитель позволит мне написать свой собственный автопортрет. Это честь, которая выпадает мало кому из смертных. Художник рисует вас так, как он пожелает, и все, что вам остается — это восхищаться его работой. Только те, кому посчастливилось встретиться с Учителем, и стать его учеником, могут удостоиться чести написать свой собственный портрет, если, конечно, Учитель останется доволен вами. — Я готов, Учитель! — проскрипел я, вздрагивая от отвращения при звуке своего голоса, разрывающего тишину чердака. Господин на картине медленно наклонил голову, изображение заколебалось, потеряло четкость и медленно растворилось в девственной белизне холста. Я оглянулся. Учитель стоял рядом со мной, протягивая мне кисть. Я бережно взял кисть и нож из его рук, чиркнул острым кончиком по запястью, на котором было уже много свежих надрезов и обмакнул кисть в выступившую на коже кровь. От торжественности момента у меня засосало под ложечкой, и вдруг ослабевшие ноги стали будто ватными. Я прерывисто глубоко вдохнул поднял дрожащую руку с кистью и сделал первый мазок.

***

На холсте изображен тощий парень с нескладной подростковой фигурой. Он стоит на старой деревянной табуретке, коряво выкрашенной в какой-то гадкий серо-коричневый свет. На нем нет совсем никакой одежды, и от этого его сильная, почти болезненная худоба особенно бросается в глаза. Хорошо виден рельеф тонких хрупких ребер, слегка движущихся под кожей, когда он делает вдох. У него непропорционально длинные руки и ноги, очень тонкие, как будто кожа натянута прямо на узкую кость. Ему холодно стоять раздетым. Бледная кожа покрыта мелкими мурашками, его колотит мелкая дрожь. Впрочем, возможно, что это не от холода, а от возбуждения от того, что он собирается сделать. Его вытянутое узкое лицо с длинным острым носом, выдающимися скулами и подкрашенными черным глазами оттеняющими белизну бледной кожи, выглядит умиротворенным. Ноздри слегка раздуваются от возбуждения. Правой рукой, парень сжимает свой длинный возбужденный член. Он медленно водит, рукой вперед и назад, время от времени судорожно вздрагивая всем телом от возбуждения. Его член, напряжен и тверд, его словно распирает изнутри накопленная в нем энергия. Яички в отвердевшей сжавшейся мошонке втянуты до предела и так напряжены, что кажется, если как следует прислушаться, то можно  будет услышать тихий звон, который они издают. Постепенно, его рука начинает двигаться быстрее и быстрее, увеличивая и амплитуду движений. Волны дрожи, пробегающие по телу усиливаются, дыхание становится шумным, он громко стонет при каждом выдохе, переступая своими тонкими ногами в которых спазматически сокращаются мышцы. Вокруг его шеи обвита веревочная петля. Она завязана сбоку скользящим узлом, и веревка поднимается вверх от него, уходя к потолку, где она привязана к балке перекрытия. Он напрягается всем своим тщедушным телом, пытаясь оттянуть оргазм, видно, как оно дрожит. Его рука мечется с бешеной скоростью, так что кончик налитой кровью возбужденной головки появляется и снова исчезает в кулаке по нескольку раз в секунду. Стоны становятся громче и чаще, из глаз его льются слезы размывая тушь на ресницах и рисуя темные вертикальные полосы на щеках. Не в силах больше сдерживаться, парень издает отчаянный громкий крик и прыгает вперед, опрокидывая ногами табуретку на которой он стоит. В ту же секунду, из головки его члена вылетает мощная струя. Петля затягивается на его шее, резко обрывая торжествующий вопль. В голове его, нет, во всем теле, в каждой клеточке тела, одновременно взрываются сотни тысяч фейерверков, захлестывая его угасающее сознание волной неописуемой, невыразимой эйфории, пароксизма наслаждения, пока его задыхающееся тело дергается и бьется в судорогах, раскачиваясь как маятник на веревке из стороны в сторону. Доктор Николс, сидящий, прислонившись спиной к стене смотрит на раскачивающееся тело стеклянным мертвым взглядом. Кажется, он завидует.

***

— Эй, кто-нибудь! — заорал Алекс Хаксли, едва просунув голову в чердачный люк. — Давайте сюда, скорее! Я его нашел! Он влез на чердак и, подбежав к болтающемуся на веревке телу обнял его за тощие бедра и, пачкая щеки спермой, капающей с головки возбужденного члена, который, как раз оказался на уровне его лица, попытался приподнять тело, чтобы ослабить давление петли на шею. Кожа парня была безнадежно холодной на ощупь, но Алекс все равно тащил его кверху изо всех сил, одновременно озираясь по сторонам в поисках какого-нибудь ящика, на который можно встать, чтобы подняться повыше и попытаться развязать узел на петле. — Ну, блин, где вы там! — снова закричал он. — Сколько вас ждать? Мне нужна помощь! В люке чердака показалась голова одного из патрульных полицейских. Вдвоем с Алексом они сняли легкое тело Данте с веревки, ослабив петлю на шее, и уложили его на пол. Алекс нагнулся к лицу парня, пытаясь определить, дышит ли он. В это время второй полицейский хмыкнул, и объявил странным тоном: — Живой однако… Алекс обернулся посмотреть на него и тоже увидел, как из все еще возбужденного члена Данте толчками выстреливают одна за другой струйки спермы.