Мутное зеркало

Лошадь нетерпеливо мотнула головой, и поводья выскользнули из расслабленных пальцев Лютеция. Раб неуклюже, будто очнувшись ото сна, взмахнул руками и принялся ловить животное, которое, почувствовав свободу, затанцевало на месте. — Что с тобой сегодня такое, Лютеций? — Мартин, заметив это движение, отвлекся от разговора с Калидисом и повернулся к рабу в недоумении. — Ничего. Все в порядке, мой господин, — Лютеций встряхнул головой, приводя себя в чувство. — Я, наверно, не совсем здоров. Можно я сегодня отправлюсь с вами в город? — К Альквивиру? — Нет. Просто зайду в лавку аптекаря на рынке, — пожал плечами Лютеций, и стер капли пота со лба. — Я, правда, почти не болен! Попрошу дать мне отвар для укрепления сил. Мартин с подозрением оглядел напряженную фигуру Лютеция, ожидающего решения своего господина, но предпочёл ничего не выспрашивать. Молча махнул рукой, позволяя сопровождать себя в город. Лютеций еще со вчерашнего вечера вёл себя странно — замирал на полуслове, заснул раньше, чем Мартин вышел из купальни, а сегодня утром уронил медный таз для умывания, расплескав воду по всему полу в спальне. И зеркало, и гребень, и фибулы — все сыпалось из рук Лютеция. Всю дорогу до Сибастиса Мартин с беспокойством оглядывался назад, где за высокими фигурами воинов охраны то появлялся, то исчезал Лютеций верхом на муле. Лицо раба было сосредоточенным, но каждый раз, встретившись взглядом со своим хозяином, Лютеций непринужденно улыбался, как бы подбадривая и уверяя, что полностью здоров. Наместник не решился отпустить Лютеция одного на городской рынок, тем более что у дверей здания приёмов толпились горожане, желающие подать прошение, поэтому все они прекрасно видели, что сегодня Мартин прибыл в Сибастис не один. Раз в год примерно за месяц до весеннего солнцестояния страсти внутри города накалялись: повода было два — перевыборы в городской совет, который после праздников окончания года должен был обновить состав, и распределение заказов на работы, которые оплачивались из казны провинции. Деньги расходовались на строительство новых мостов и ремонт старых, прокладку водопроводов и акведуков, расчистку занесенных илом излучин судоходных рек, в общем, на все те заботы, которые касались спокойной торговли и передвижения. Крупные города часто сами решали, что именно им понадобится для благоустройства, но на некоторые строительные нужды просили покрыть за счет провинциальных налогов. Мартин уже не раз откладывал рассмотрение скопившихся прошений, тоскливо взирая на томящиеся в углу наполненные большими и маленькими свитками корзины. Нужно было с чего-то начинать, а Вальсавий только примерно представлял, с чего именно. Его наместничество началось в самом начале прошлого года [1], когда изнуренного дорогой и опустошенного болезнью Мартина впервые внесли в это здание и уложили на мягкую кушетку рядом с пустым столом. Корзины с прошениями точно так же занимали значительное пространство зала, предыдущий наместник Савендис, отправившись в столицу, даже не удосужился прочитать хотя бы одно из них. За весну и лето Мартину удалось приложить усилия и разобрать основные вопросы, остальное же — он оставил на следующий год, в тайне надеясь, что местные люди как-нибудь сами уладят свои вопросы без вмешательства наместника. Вальсавий поднялся с кресла, не отрывая взгляда от ближайшей корзины и решился наугад вытянуть один документ. «Пусть кому-то сегодня повезёт!» — усмехнулся он про себя, краем глаза следя за Лютецием, который старательно пытался делать вид, что занят изучением толстого манускрипта с перечислением членов ремесленных братств и описанием доходов, уплачиваемых каждым в городскую казну. Вытянутое наугад прошение оказалось жалобой на некачественный кирпич, который был привезён для строительства храма в маленький городок Орфа, где-то на восточной окраине провинции, и на ремесленника, забравшего причитающиеся деньги, которого теперь невозможно отыскать. Обман вскрылся после того, как прошли первые дожди, и в стенах обнаружились зияющие дыры. От наместника требовали призвать к ответу нечестных владельцев кирпичных мастерских и установить по всей провинции контроль за членами этого братства. Мартин написал поверх прошения: «отдать на рассмотрение главе ремесленного братства Сибастиса» и удовлетворенно откинулся на спинку кресла, решив, что за сегодняшнее утро достаточно потрудился. — Лютеций, — обратился он к рабу, — вытащи из корзины еще одно прошение, а после мы пойдём на рынок. Следующее послание было анонимным. Наместнику советовали призвать к ответу изготовителей бронзовых зеркал, которые наносили на оборотную сторону рисунки непристойного содержания. Такие изделия продавались активнее горячих свежих булок и влекли своим существованием непоправимый ущерб тем мастерам, которые старательно вырисовывали сцены из жизни богов и правителей. «Просим обратить внимание на нравственность в нашем городе, поскольку такие изображения могут смущать невинных девушек и наводить их на мысли о вседозволенности и распущенности». Мартин только посмеялся: за этим должны следить сами мастера или родители, заботящиеся о достойном воспитании детей. Пока наместник размышлял, куда ему отложить бесполезный свиток анонима, Лютеций выложил перед ним еще одно прошение, которое тоже касалось строительства зданий. Замечание было уже серьезным и весьма едким в выражениях: если наместник не пригласит из столицы опытного мастера, чтобы надзирать за завершенными работами, то скоро обнаружит большую дыру в своём кошельке. И нечем её будет латать, кроме несбыточных обещаний. По делу было сказано достаточно кратко: всё, что построили при Савендисе на провинциальные деньги, никто не проверял на крепость и точность расчетов. Если половина построек в одночасье рухнет или разрушится, то города останутся без воды, а нечистоты зальют улицы, городские советы будут заседать в полях посереди груд из битых камней, а жители забудут лица своих родственников, потому что смогут пересечь реки без мостов. — Неприятное предсказание, правда, Лютеций? Вроде бы добра желают, но как-то не в хорошем тоне, — Мартин вновь самостоятельно поднялся с кресла и, помогая себе распрямиться, опёрся ладонями о стол. Повернул голову к стоящему рядом Лютецию. — Идём? Ты всё же настаиваешь на неизвестном торговце травами и не хочешь, чтобы тебя осмотрел Альквивир? Лютеций опустил голову, смутился, скользнул взглядом по собственным рукам, сложенным на груди: — Я ничего не утаиваю, мой господин. Я не разыскиваю яд. Я могу справиться и сам, не хочу вас беспокоить. Я быстро вернусь. Сбивчивая речь Лютеция только усилила в Мартине подозрения, что дело нечисто, и раб пытается что-то скрыть, какие-то тайные дела. Он подавил внутри себя нарастающий гнев и ревность и постарался изобразить радушие: — О чём ты, Лютеций? Я беспокоюсь о тебе и всегда готов помочь. Ты мне дорог, как я могу отпустить тебя одного? Нет, мы обязательно пойдём вместе, куда укажешь. Ну же, — Мартин погладил Лютеция по щеке, побуждая поднять голову и встретиться взглядами. Что-то хорошо скрываемое затаилось внутри его возлюбленного, нечто тревожное, чем тот никак не хотел делиться. — Помнишь представление в доме Сепия в начале зимы? Мы говорили с тобой о различии и единстве двух обществ: моего и твоего. Я никогда не смогу постичь, как вы мыслите, и более того — не хочу, но не откажу в помощи. — Я это знаю, мой господин! Я отдал тебе себя добровольно. Получил свободу и ею распорядился. Отказался. В тот час я не был рабом, но захотел им стать. Твоим. И не могу даже помыслить, чтобы стать чужим. Мартина эти слова польстили, хотя и привели в замешательство: — Ты боишься, что я выздоравливаю и всё меньше в тебе нуждаюсь? Ты это имеешь в виду? Хочешь, я дам тебе свободу? Хотя это и редкость, но я могу попросить императора дать тебе гражданство! — Нет! Нет! — Лютеций замотал головой и подался вперед, обнял наместника, крепко прижимая к себе. — Я не хочу! Свобода подобна каменной стене: ты и любой горожанин — свободны, но вовсе не близки друг другу. Пока я твой раб — я часть тебя. — Так в чём же дело? — Мартин пытался побудить раба на откровенность. Лютеций был во многом прав — изменение в его положении лишило бы Вальсавия той части открытости в чувствах, которую он доверительно мог проявить к рабу. Раб был частью дома, частью рода, частью имени своего хозяина, но с обретением свободы и гражданства сразу становился иным человеком. Можно было бы заключить сделку в храме: посвятить Лютеция богам, с сохранением имени хозяина, но это все равно повлияло бы на близость [2]. Мартин ласково гладил Лютеция по голове, наслаждаясь теплотой объятий и в тоже время отругал себя за настойчивость. «Мартин Вальсавий, хватит придумывать себе невесть что! Ты же иногда сам бываешь не в духе: нога болит, сон дурной приснился, усталость сделала мышцы вялыми». — Пойдём! Потом можно зайти в бани. Горячая вода и пар быстро прогонят из тела все болезни. Хочешь, я отдам тебя в руки банщика? — Банщика? — Лютеций хмыкнул, улыбнулся, представляя, чуть наклонил голову и прижался щекой к плечу Мартина. — А он не сбежит от страха при виде моего тела? — Я прикажу, чтобы он надел повязку на глаза, — ответил Мартин, превращая их разговор в обсуждение весёлой игры. — И тебе тоже, чтобы ты расслабился. А я сам сяду рядом и буду наблюдать. — А если переполнит желание, то что? — Выгоним банщика и запрём дверь.

***

[1] будем считать, что год здесь отмечается весенним солнцестоянием. [2] имеется в виду «манумиссия» (вольноотпущеничество) — официальное освобождение раба хозяином, но в большинстве случаев, получая условную свободу, раб не утрачивал своих обязательств по отношению к своему хозяину. В римском праве нужно было засвидетельствовать этот акт в магистрате, но в традициях большинства земель на Ближнем Востоке, вольноотпущенника посвящали или продавали богу с выбиванием надписи на камне. Статусы рабов различались: государственный и частный. Освобождение в большинстве случаев не было бесплатным. Полное освобождение стоило дешевле, чем на условиях манумиссии (по всей видимости, хозяева сохраняли связь со своими рабами, те никуда не уходили, обрабатывали хозяйскую землю, жили в доме). Иногда условием освобождения женщины было — отдать своего ребенка в уплату. Манумиссии родителей не распространялись на их детей: мать и отец свободные, а дети, живущие с ними же, рабы бывшего господина. Статус вольноотпущенника не приравнивался к статусу раба или свободного. Если не было специально оговорено, то дети вольноотпущенников, родившиеся у родителей в этом статусе, не приобретали статус свободного, они оставались рабами хозяев. Гражданство — это более крутая вещь, когда человек приобретал все права гражданина (например, Рима), его можно было судить только по законам, предназначенным для граждан.