Внутренний огонь

Мерседес улыбнулась, обняв Дэниэла за плечи. – Всё будет хорошо. И всё задрожало и началось. *** Хотя, если подумать, всё началось гораздо раньше – с того поцелуя, отдающего каким-то мягким сладким вкусом чужих губ и почему-то – озоном. Тогда никто из них не придавал этому значения, да и много ли есть людей, распознающих озон на вкус. Но если бы Мерче была более пошлой и более поэтичной, то непременно сказала бы что-нибудь про бурю страстей или ураган чувств – что-нибудь из разряда тех заезженных клише, которые и вспоминать стыдно где-нибудь, кроме газетного романа, выходившего на последних страницах еженедельника уже несколько лет и всё никак не могущего выйти: Мерседес полагала, что у «New York Today» трудные роды, и будущий первенец этих титанов художественной мысли должен быть новым «Над пропастью во ржи» или «Войной и миром» (или как минимум ответить на вопрос, куда уходят умирать вторые, целые носки, оставляя отдуваться за себя своих раненых товарищей с дырками и почерневшими стопами). Поцелуй, если подумать – невероятная вещь. Всего одно прикосновение его губ, всего одно движение языка – и чужое тело словно становится своим, родным, близким, которое хочется обнимать и гладить. Мерседес, правда, хотелось тогда не этого, поэтому-то она и толкнула юношу на кровать – если к Дэниэлу вообще можно применить эту фразу; скорее, это он послушно повиновался её жесту, чем она действительно его столкнула хоть на миллиметр. Дэнни целовал её, лаская и торопливо стягивая с девушки одежду; они оба ужасно волновались перед первым разом (если бы Мерче не знала, что Дэниэлу не понравится – никому бы не понравился – вкус валерьянки на её губах, то хлебнула бы для спокойствия) , поэтому ни он, ни она не заметили писк коммуникатора Железного Кулака; что же до Мисти Найт, то её уже пару дней как отправили в отпуск на недельку-другую, и её коммуникатор лежал в другой части дома. Мерседес выгибалась в его чутких руках, и никому из них сейчас не было дела до целого мира. Вероятно, общеизвестный эгоизм подростков стоит учитывать при наборе команды для спасения мира. *** Они ни о чём не жалели – да, наверное, это так. Когда много позже Мерседес обдумывала эту ситуацию, то решила, что и в следующий раз она бы не пошла – да, из неё получился бы плохой Капитан Америка, и даже Тони Старк вышел бы никудышным. Добрые самаритяне, подарившие лицу Мерче свои гордые резкие черты, забыли даровать своей наследнице самоотверженность; ничего, вероятно, решили они на небесах, к ней это придёт со временем. Вот только времени больше не было. *** Ничего больше не было. Поразительно, как хрупко человеческое будущее – вот он, человек, живёт, жаждет, надеется, а потом падает ему на голову кирпич или случается другая какая нелепица вроде врезавшегося в Солнце огромного корабля – и нет больше ни надежд, ни чаяний, ни стремлений. Ничего больше нет. Когда Мерче это услышала, ей стало страшно так, что свело живот. Наверное, если бы не рука Дэнни, она бы села на пол, – подкосились ноги, – и почему-то принялась не жалеть себя или маму, а думать о предстоящем разговоре с Дэниэлом. Ничего, решила она, чувствуя на своей талии его тяжёлую руку, а на шее – ровное дыхание, не надо добавлять ему страданий. А если есть хоть малейший шанс... Такая уж Мерседес была натура – порывистая, жаркая, что всем было тесно рядом с ней; и готовила она так, что мука летала по всему дому, и влюблялась – как в омут с головой, полностью, до нехватки дыхания, и молилась подолгу, искренне. Наверное, сама она этого не замечала, но к Дэниэлу её тянуло потому, что он был для неё свежим мягким ветром в жару, массажем и горячей ванной после тяжёлого дня; хоть это и было нелепым, но Мерседес казалось, что он сам весь как его благовония – ненавязчивый, спокойный, умиротворяющий. Очень скоро травами Дэниэла пропах весь дом, и хотя бывшие школьные подружки хихикали и спрашивали, как она в этой вони живёт, сама Мерче чувствовала только запах дома, окутывающий её каждый вечер. Всё Мерседес делала с жаром, с любовью, искренне – и молилась она всегда тоже искренне, но в тот раз она впервые разрыдалась на середине фразы. «Укрой их ризою Твоего материнства», шептала девушка, и слёзы тяжелее камня падали на её одежды. Не себя оплакивала Мерседес – это были слёзы по миру, по любимым и близким. Она не знала, молится ли Дэниэл, но чувствовала, как каждый раз, обнимая её, он старается согреть её своим ци, укутать в него, словно в жёлтое пушистое полотенце и никуда не отпускать; почему жёлтый, Мерседес не понимала и сама. Казалось, все свои силы Дэниэл отдавал, заботясь о других – а кто позаботится о нём самом? Кто защитит от неизбежного? Пожалуйста, просила Мари, стоя на коленях, пожалуйста, не разлучай нас, и тоска сжимала её сердце бритвенно-острыми когтями. ...«Вручаю их Материнскому смотрению Твоему, яко Ты еси Божественный Покров рабам Твоим». И мир с каждым днём становился всё мельче и теснее, словно не вмещал в себя огромную тучу горя, зависшую над ним. *** Мерседес улыбнулась, обняв мужа за плечи, и заглянула ему в глаза. – Всё будет хорошо, – прошептала она, и вселенная начала разваливаться на куски. «Всё будет хорошо», звенели вылетающие стёкла домов, устраивая панихиду по погибающему миру. «Всё будет хорошо», кричали встревоженные птицы, чёрными тучами взвивавшиеся в поседевшее небо в последней, отчаянной попытке спастись. «Всё будет хорошо», раздавались взрывы на белой от жара поверхности Солнца. Дэниэл мягко улыбнулся жене и поцеловал её. Его губы до сих пор были такими же мягкими и сладкими, как в первый раз, и Мерседес подумала, что встречает свою смерть в лучшей её вариации. А потом ничего не стало. *** А потом не было ни боли, ни горя – только бесконечная темнота и звёзды – маленькие точки, а ещё Мерче почему-то была в своей одежде для молитв, пропавшей ладаном и чем-то ещё насквозь. У ног горел фонарь Джека, освещавший темень вокруг, и Мерседес похолодела, но страх сам прошёл. И появилась Дорога – та, по которой все уходят вперёд, по которой шли короли и нищие, герои и обыватели – все рука об руку с остальными и каждый порознь. Но вместе с дорогой появилось и тянущее чувство в груди, и пустота, не заполняемая никакими звёздами на свете. И Мерче ушла прочь. Ледяной космос жёг ноги, звёзды больно кололи босые ступни, а странный животный ужас, охвативший всю Мерседес, заставлял плакать, но она шла, стирая слёзы и глядя на свечу как на последний оплот надежды. И свеча горела, горела ровно и успокаиваю, горела всю дорогу. Больно и страшно было так, что хотелось сдаться, перестать идти, уйти по Дороге, но каждый раз при таких мыслях её словно бы окутывало что-то тёплое, мягкое, золотое, и у Мерседес хватало сил на ещё один шаг. Мимо Мерседес проносились сверкающие великолепием дворцы и роскошные сады, обещавшие усталому путнику отдых, но Мерче шла и шла, даже не помня, кто она и зачем идёт, шла, глядя на огонёк свечи, чем дальше, тем больше трепещущий в этом звёздном безветрии. И однажды он погас. Сердце Мерче остановилось от ужаса, а потом она увидела впереди свет – такой же тёплый и мягкий. А в середине этого света был... Мерседес сжала свечу и бросилась вперёд. Огонь негаснущих свеч, сожжённых ей в часах молитв за Дэниэла, защищал того от ледяной тьмы, и Дэнни увидел девушку, обернувшись за секунду до того, как она влетела в его объятия, крепко стискивая в руках потухшую свечу. Сразу стало понятно всё – и кто она, и откуда, словно ей вернули её саму. А Дэниэл кружил жену и смеялся, смеялся сквозь счастливые слёзы, что-то шептал и лихорадочно целовал её лицо, и ей казалось, что всю вечность можно провести вот так. Наверное, парочка вечностей всё же успела миновать, где-то пали и восстали из праха целые империи и оборвались династии, когда Дэниэл всё же отпустил жену, и Мерседес увидела в золотом сиянии свечей мальчика – такого же белокурого, как и Дэниэл, но неуловимо похожего на её отца – такого, какого она помнила по фотографиям. Она прижала ребёнка к себе, всхлипывая. – Это ведь ты меня поддерживал, не зная ни где я, ни кто я, – прошептала она, обращаясь к мужу. Дэниэл целовал её лицо. – Спасибо тебе. Дэниэл улыбнулся своей мягкой улыбкой, вытащил откуда-то пушистое светло-жёлтое полотенце и укутал в него жену. – Мы ждали тебя, – ответил он. – Ты видишь Дорогу? – Конечно, даже без свечи, – ответила Мерседес и, подняв на руки сына, вцепилась в Дэниэла, боясь их обоих потерять. – Мерседес, – негромко произнёс Дэниэл. – Спасибо. – За такое не благодарят, – вздохнула Мерседес. Дэниэл обнял жену за плечи и поцеловал в висок. – Я даже не вижу никакого пути, – признался он. Мальчик на руках Мерседес, кажется, задремал. – Всё будет хорошо, – улыбнулась Мерче и вместе с мужем ступила на усыпанную алмазами звёзд Дорогу.