С тобой, Лили Марлен

Юного солдата в подгоревшей пилотке звали Феликс. Он поморщился, украдкой взглянув на товарища. Тот пытался маршировать, но таращился в разбитую мостовую под ногами и пинал камни. Ганс на год младше Феликса, но железный крест уже получил. Занимался холодный рассвет октября, опавшие листья хрустели под сапогами. Оба остановились у низкого серого здания. Оно казалось неприветливым и мрачным: окна заколочены, дверь заперта. «Магазин № 3», — над входом ещё сохранилась вывеска с надписью по-русски: запылённая, закопченная. Феликс сдвинул пилотку на самый затылок и вытер лоб рукавом. Несмотря на утренний холод и летнее обмундирование, он вспотел. Во внутреннем кармане кителя нашлась бумага — он протянул её часовому, стараясь не смять. Прямоугольный небритый часовой задёрнул носом, скосив единственный глаз на печатные строчки. Второй у него был замотан бинтами, над ним алели кровавые пятна. Возвратив бумагу, часовой сплюнул, изрыгнув краткое бранное слово, принялся деловито отпирать замки. Справившись, он посторонился, впихнул сигарету в перекошенный шрамами рот. Второй часовой молча скользнул за дверь, на ходу доставая ключи. От магазина тут ничего не осталось: пустые и перевернутые прилавки, покрытые цементной пылью, избитые пулями стены и липкие лужи на полу. Жуткие кровавые лужи. И Ганс, и Феликс на входе застряли: тяжёлый запах и полумрак угнетали до дрожи. В свете единственной лампочки шмыгнула крыса — соскочила с трупа, который глодала. Они заставили себя двигаться дальше, мимо прилавков, к подвалу: не выполнят приказ, и их тоже будут глодать. Часовой маячил впереди серой тенью. Он сильно хромал на левую ногу, топотал, а ещё — фальшиво свистел «Лили Марлен». Создавал эхо, похожее на вой, от чего оба солдата с опаской озирались, борясь с суеверием. Часовой тащился в подвал — неуклюже слезал по узкой и крутой лестнице. Подсвечивал фонариком, дабы не оступиться и не загреметь вниз. Тут уже не было света, подвал превратили в тёмные карцеры. Часовой заткнулся, но тихо не стало. Кто-то орал за запертыми дверями, кто-то ляпал, а кто-то пел по-русски — уныло, протяжно. Солдаты невольно ёжились, и часовой нервно дёргал плечом. Он замер возле одной из дверей, спешно всунул ключ в замочную скважину. Дверь отворилась с тяжёлым скрипом, из-за неё повеяло могильным холодом. Луч фонарика скользнул в тёмное пространство, разогнал мрак. Раньше тут, в холоде, хранили овощи, а теперь осталось лишь несколько мешков, и на них лежал человек. — Встать! — Феликс попытался грозно рявкнуть, но осёкся и тихо добавил: — Герр группенфюрер. Часовой освещал его фонарём. Сначала человек неподвижно лежал, но потом медленно повернул лицо и прищурился, прикрыв ладонью глаза. Он громко, картинно зевнул и поднялся, потянулся до хруста в костях. Лениво натянул подтяжки, раскатал рукава и застегнул ворот рубашки, накинул на плечи серый китель с косматыми дырками вместо наград и нашивок. Вальяжно, вразвалку, он потянулся к выходу. Шаркал, загребал ногами, шатался, как пьяный и — тоже свистел, «Лили Марлен». Никто не решался его подгонять. Все трое терпеливо ждали, покуда он выползет, а он, будто специально, еле тащился. По уставу арестант должен встать лицом к стене, но вместо этого, привалился к ней спиной. — Лицом… к стене, — выдавил часовой, нервно сглотнув. Разжалованный генерал хмыкнул и расхлябанно повернулся, упёрся в стену лбом.

***

Группенфюрер расправил плечи, едва его вывели под бледное утреннее солнце. Рослый, подтянутый, классический нордик… неопределённого возраста. Может быть, ему тридцать, а может, и все пятьдесят. Худое лицо с острыми скулами перемазано грязью и копотью, покрыто колючей щетиной. На левой щеке — суровый порез, вокруг которого кровь засохла бурыми пятнами. Но глаза, всё равно, живые и яркие, несмотря на то, что левый залит кровью. Правая рука повыше локтя наспех перевязана замаранной тряпкой. — Наконец-то, свежий воздух, господа! — он ухмыльнулся, сверкнув тремя золотыми зубами. Солдаты вздрогнули, небритый часовой сделал вид, что торопится запереть дверь. Ветерок пробирал до костей, принося вонь бензина и гари. И ещё что-то жуткое, приторно-затхлое — запах смерти. — Вперёд, — негромко скомандовал Феликс, но ткнуть группенфюрера автоматом в спину не посмел. Группенфюрер зашагал вперёд, точно прогуливаясь. Глазел на разбомбленные руины вокруг, как на развалины греческих храмов. — Чёртовски приятно дышать… без морфия! — заявил он подчеркнуто весело и обернулся, смерив обоих конвоиров насмешливым взглядом. — Верно, Ганс? Феликс? Оба солдата скорчились, сходя на сопли: он обоих знает по имени. Обречённый смертник, герр группенфюрер сохранил способность шутить. Каких-то три дня назад он вёл их в атаку, и они победили. А теперь — конвоируют его на полевой суд, после которого отведут на расстрел. Суд будет только для галочки, судьба неподчинившегося приказу уже решена. По мостовой гулко маршировали солдаты, неслись мотоциклы, пыхтели бронемашины. Пыля, протряслась скрипучая подвода с наваленными грудой телами. Разорванные, грязные гимнастёрки и гротескные пёстрые юбки, тоже в грязи. Пухлощёкий, румяный фельдфебель и щуплый, никчёмный солдат везли запытанных до смерти партийных врагов — зарывать. Фельдфебель опустил глаза и хлестнул костлявую кобылу, чтобы скорее проехать. — Что может быть лучше прогулки по городу с утра? — выкрикнул группенфюрер, широко раскинув руки. — Погода сегодня чертовски прекрасна! Феликс промолчал, сдвинув подгоревшую пилотку низко на нос, а Ганс едва слышно пробормотал: — Яволь, герр группенфюрер. Местные гражданские жались к щербатой стене, оставшейся от разбомбленного дома. Ждали, когда солдаты пройдут, и им можно будет перейти на другую сторону улицы за бесплатным хлебом. Но один вдруг с воплями выскочил перед строем и прыгнул вперёд, размахивая палкой. Солдаты схватили пистолеты-пулемёты и принялись палить в него, плюясь бранью. Человек издал вой и выронил палку, повалился на мостовую лицом к небу и солнцу. Его глаза так и остались широко раскрытыми, лужа крови быстро натекала под телом, заливая булыжник. Другие гражданские кричали и плакали, к распростёртому телу с воплями подбежала старуха. — Погода нынче — просто шик! — в голосе группенфюрера сквозило безумие, он пугающе расхохотался, запрокинув голову. Внезапно он застрял посреди улицы и вновь обернулся, но ни Ганс, ни Феликс не смогли его поторопить. — Сигаретки не найдётся? — осведомился группенфюрер всё с той же улыбкой, но его взгляд изменился: стал неприятным, блуждающим. — Яволь, — Феликс механически ответил по уставу, протянув серебряный отцовский портсигар и зажигалку. Отец гордился достойным сыном, и подарил ему портсигар перед отправкой на фронт, пожелав, чтобы Феликс вернулся героем. А железный крест получил Ганс, чёрт. Группенфюрер нервно сунул сигарету в рот, защёлкал зажигалкой, выбивая искры. Его руки дрожали, от чего он никак не мог прикурить. Морфиновая ломка мучила его часто, но об этом предпочитали не говорить, ни сам группенфюрер, ни его подчинённые. — Позвольте помочь, — предложил Ганс, и группенфюрер кивнул, отдав ему зажигалку. Он глубоко затянулся — вдыхал дым полной грудью и выдыхал его вверх. Вроде бы, группенфюрер расслабился, однако торчал на месте, до тех пор, пока не докурил. Над зданием в четыре этажа некогда реял красный флаг. Но его спустили и выкинули, а, может быть, и сожгли. Пустой флагшток упирался в небеса, а над входным портиком уже висела табличка «Штаб» и штандарты. Осколки скульптур и лепнины засыпали небольшую мощёную площадь, в бассейне фонтана, в грязной воде, валялись куски разбитой русалки. На высоком крыльце, под табличкой, оказалось людно. Солдаты в чёрных мундирах и касках с декалями¹ выстроились по бокам дверей, держа перед собой «МР-38». — Герр рейхсфюрер прибыл вчера, — осторожно начал Феликс, направляя движение генерала как раз к штабу. — Пошёл резонанс, — ехидно выплюнул тот. — Прекрасно, как раз то, что нужно, если вы меня понимаете!

***

В кабинет его втолкнули и чуть прикладом не врезали, когда он театральным жестом смахнул с испорченного кителя несуществующую пыль. Штабисты не церемонились с арестованным, им плевать на то, кем он до этого был. Здесь не поменяли ничего с тех пор, как выдворили председателя Кошкина. На допросе трусливый бюрократишко сразу вывалил всё, что знал, но всё равно, напялил юбку и отправился в ад: партийному — партийная смерть. Посреди кабинета торчала тренога с наколотой картой, в стороне — массивный глобус с зияющей навылет дырой. В уцелевшее окно весело заглядывали лучи восходящего солнца, а выбитое уже затянули толстой светомаскировочной шторой болотного цвета. На дубовом столе всё так же громоздились бумаги, вот только сидели за ним уже совсем другие люди. Серых мундиров — два, или три человека, зато чёрных штабистов полно. И все испытующе вытаращились, едва он остановился около карты. В кабинете повисла неприятная тишина, в которой слышно было, как зудит у окна одинокая муха. — Я не солдат СС и не член НСДАП, меня отовсюду попёрли, — арестант был не очень-то вежлив. — Я не имею права на уставное приветствие. Штабисты начали перешёптываться, переглядываться, секретарь озадаченно теребил ручку: не знал, записывать это, или опустить. Все гудели, покуда герр рейхсфюрер не поднял руку, веля заткнуться. Гиммлер был мрачнее тучи — тёр очки платком, и, наконец, надвинул их на переносицу, уставился в упор. Оберфюрер по его правую руку раскрыл кожаную папку, хрипло откашлялся и встал, показав мешковатое пузо. — СС-группенфюрер Эрих фон Кам-Траурихлиген намеренно не подчинился приказу Ставки, провёл наступление, не дождавшись сил Вермахта, и полностью сорвал утверждённый план, — этот «истинный ариец» безбожно картавил. — Приговор военно-полевого суда: лишить выше означенного всех наград, званий, должностей и расстрелять! Под пыльным потолком зазвенело эхо. Оберфюрер вытер платком покрасневшую рожу и уселся на место. Чёрная кабинетная крыса, и прикус у него такой же, крысиный. Похож на своего начальника-землеройку². На лице Эриха не дрогнул ни один мускул. Он стоял ровно, даже горделиво, и с ледяным спокойствием глядел мимо всех, на дырявый глобус. Празднуя победу, Эрих хлопнул лишнего и стрельнул в Москву, пробив глобус насквозь. — Я крайне разочарован в вас, Эрих! — рейхсфюрер разбил тишину, выложив на стол сцепленные в замок пальцы. — У вас нет ни одного проигранного боя. Я отдал вам командование экспериментальной дивизией, хотя у меня были десятки достойных кандидатур. И что получил? Ренегатство и игнорирование приказов из Ставки? Эрих молчал, дожидаясь, пока негодование рейхсфюрера иссякнет, и он умолкнет. Сейчас отвечать ему рано: со злостью отпихнув стул, Гиммлер встал и принялся расхаживать, заложив за спину руки. Он топал и шаркал, а значит, собирался с мыслями, дабы продолжить изобличать виновного. Штабисты жались к стенам, боясь мешать начальнику злиться. Тот ещё пошаркал, а после — вывел Феликса на середину кабинета — Вот этот доблестный солдат доложил, что вы получили письмо из Ставки и выбросили его. Мало того, затоптали, — рейхсфюрер одобрительно хлопнул Феликса по плечу. — Представлю его к награде, а вам, Эрих, нет оправдания! Феликс не ожидал, что его ославят — стойку «смирно» удерживал с трудом, а его глаза стали мокрыми, жалкими. Он отводил и прятал взгляд, боясь пересечься с бывшим командующим. Позеленел уже весь — блеванёт сейчас, ей-богу. — Отправить вас в концлагерь невозможно, в штрафбат — бессмысленно, — продолжал между тем Гиммлер, побивая пол носком сапога. — Ваш приговор зачитан и обжалованию не подлежит. Но мне будет интересно услышать ваше последнее слово, Эрих! Вот теперь пора говорить, но Эрих, всё равно, не спешил. Он сохранял достоинство, сохранял спокойствие — и выглядел безмятежно под едкими, сверлящими взглядами. Кривящиеся рожи штабистов он разглядывал даже с удовольствием. И это было заметно: на лице рейхсфюрера скользнуло удивление, но он сразу же стащил очки, сделав вид, что их нужно срочно протереть. Феликс исчез под шумок: скрылся за спинами. — Я взял этот город за два часа, — наконец-то произнёс Траурихлиген, медленно и с расстановкой, нарочито растягивая слова. «Два часа, два часа», — штабисты снова зашептались, зашелестели бумажками, наполнив кабинет шорохами. — Как вам это удалось? — оберфюрер-крыса не выдержал и вопросил, навалившись пузом на стол. Эрих со спокойной улыбкой взглянул поверх его головы. — Умение оценить ситуацию — очень важное качество, господа, — заметил он и шумно придвинул треногу поближе. Шаткая, она закачалась, гулко стукаясь ножками об пол. У русских весьма неважная карта: надорванная, исчёрканная, истыканная кнопками. Замусолили её знатно, но — сойдёт. — Я вышел на позиции за три дня до запланированных сроков, — продолжил Траурихлиген, специально негромко, чтобы все заткнулись и слушали. — И увидел абсолютную неподготовленность! С едким смешком Эрих шагнул к столу, схватил из-под носа «крысы» тупой химический карандаш. — Они ни черта не успели организовать оборону, — изрёк Эрих, будто бы в своё удовольствие, и резко чиркнул по карте, оставив жирную полосу. Карандаш натужно заскрипел, с него посыпались кусочки графита. — Вот тут не было абсолютно ничего, только рылись в земле какие-то дети. Траурихлиген вновь выдержал паузу и остался доволен: все молча глазели — кто на карту, кто на него самого. Заслушались и, похоже, забыли, что он арестован и уже приговорён. — Я перехватил вот эту радиограмму, — Эрих вынул из кармана смятую бумажку, всю в копоти и пятнах машинного масла. — Их основные силы должны были прибыть не раньше тринадцатого числа, в понедельник. Но был только четверг, и я не увидел смысла медлить и дожидаться Клейста. Хлопнув радиограмму на стол, он ткнул в неё пальцем и вернулся к карте. — Не увидели смысла выполнять приказ Ставки, — зло прогудел «крыса», схватив радиограмму в кулак. Оберфюрер взглянул на неё и бросил: напечатано было по-русски, а он этот язык не знал. — Я напал вот отсюда, господа! — Эрих «украсил» карту резкой, агрессивной стрелкой. — И не встретил почти никакого сопротивления. Не прошло и получаса, как отсюда я продвинулся во-от сюда! Траурихлиген терзал карандаш с дьявольским напором, прорвал карту насквозь в нескольких местах. Малюя, группенфюрер вошёл в безумный раж и уже не говорил, а выкрикивал, топая ногами, но никто из штабистов не пикнул. Даже «крыса» молча гонял желваки. Секретарь, красный от натуги, отчаянно протоколировал, однако явно не успевал и спускал под нос бранные слова. Его лоб взмок, пот стекал ручейками, но секретарь не мог позволить себе отвлечься и вытащить платок. — В итоге, убитыми я потерял всего семь человек! — заключил Эрих, схватив треногу и грохнув ей о паркет. — Тяжело раненых нет! «Семь, семь», — недолгая пауза позволила услышать изумлённый шёпот штабистов. — Но если бы я затянул, они бы напихали вот сюда, вот, «ежей», — он стукнул по карте карандашом. — А сюда — стянули бы танки! Вот эти их кнопки — расположение танковых частей, господа. — Хм, откуда вы знаете? — скептически хмыкнул «крыса». — Я побеседовал об этом с их командиром — его звали, кажется, Комаров, — Траурихлиген довольно хохотнул: понял, что выиграл и в этом «бою». — Беседа вышла занятой, но пришлось «подарить» ему юбку и пулю. Услыхав, как «крыса» шёпотом чертыхнулся, Эрих бросил невзначай: — У вас, на столе, лежат мои отчёты. Можете ознакомиться, если вам интересно. Штабисты принялись рыться, хватали бумаги, штудировали их, бормоча. — Смею заметить, — вставил Эрих, деланно кашлянув. — Что теперь линия фронта проходит на сорок километров восточнее, чем ожидалось. Траурихлиген снова пустил в ход карандаш, толсто рисуя эту новую линию. Принадлежность не выдержала: треснув, карандаш развалился напополам. Один кусок упал Эриху под ноги, и он на него наступил, не заметил. Или сделал вид, что не заметил. За глаза Траурихлигена называли «Карандашный палач»: он не щадил карандашей, рисуя планы, и… высаживал на кол особо нерадивых врагов. — Очистить кабинет, — рейхсфюрер отдал сухой приказ, переводя взгляд с отчётов Траурихлигена на карту и назад. Штабисты поднимались, хлопали каблуками и с топотом исчезали за дверью. «Крыса» позеленел не меньше Феликса, но стиснул зубы, напуская каменное лицо. Последним уходил секретарь — хотел унести протокол, однако Гиммлер тихо задержал его и отнял бумагу. Начёркано в ней было дьявольски, повсюду кляксы, углы загнуты. Рейхсфюрер смял её, сунув в карман: сей документ, похоже, отправится в печь. За спиной секретаря захлопнулась дверь, и в кабинете воцарилась тишина. Рейхсфюрер обнял Траурихлигена за плечи, изобразив дружелюбие. — Эрих, — начал он, шагая вместе с ним к целому окну. — Напомните мне, для чего я сюда прилетел? — Огласить мне смертный приговор, — мрачно пошутил Эрих. — А зачем же ещё? Солнце уже поднялось над остатками небольшого парка, играло лучами, освещая ровные ряды Т-3 на разъезженных, грязных аллеях. — Ну что же вы, Эрих? — Гиммлер примирительно похлопал его по плечу. — Я высоко ценю лучшие кадры! — Благодарю, Генрих, в компании крыс мне не было скучно, — изрёк Эрих и спрятал ухмылку, заметив, как Гиммлер потянулся к очкам, но отдёрнул руки. — Напомните мне ещё раз: какова основная стратегия Третьего Рейха? — у рейхсфюрера вышло нервное, сухое бормотание. Но Эрих сдержал неуместный смешок. — Блицкриг и минимизация потерь, — ответил он, присев на подоконник. — Я как раз к ней и стремлюсь: ни единой потери среди техники! Траурихлиген искренне любовался: танки так и не вступили в бой, оставались приятно чистыми, и — ни единой потери. Идеально. — За это стоит выпить, — заметил Гиммлер, показав глазами влево. Слева от окна пристроился антикварный сервант с вычурными кривыми ножками и сложной резьбой. Рейхсфюрер распахнул стеклянные дверцы, извлёк бутылку. На этикетке написано по-армянски и по-русски, но пять звёзд красноречиво говорили сами за себя. — Вы ведь, знаете русский — прочтите, — он передал её Эриху, и тот весьма оживился, прочтя. — «Отборный», тридцать третьего года. Отличная вещь, скажу я вам! — Рекомендуете? — рейхсфюрер хитро прищурился. — Ещё бы! — кивнул Траурихлиген, свинтив пробку. Выпить ему хотелось не меньше, чем морфия. Рюмку, больше нельзя. При Кошкине в серванте стояло две бутылки «Отборного»: одну Эрих распил и перебрал, «прикончил» глобус. Траурихлиген поставил на подоконник две хрустальные стопки и принялся неспешно разливать коньяк. В серванте Кошкина нашлась ещё плитка в синей обёртке, с тиснением. «Золотой ярлык», наверняка, хороша, раз здесь лежит. Хоть и чертовски мало для того, кто не ел три дня. — Ауфтрагстактика допустима в рамках мелких операций, — бормотал, между тем, рейхсфюрер. — Вот что, Эрих. Давайте договоримся: мы назовём ваши действия ауфтрагстактикой и забудем эту историю. — Просто так возьмём и забудем? — взгляд Эриха стал испытующим. — Прозит, — буркнул Гиммлер, опрокинув рюмку. Он сейчас же заел шоколадом и хрипло выдохнул в кулак. — Ну… да. Вы получите бриллианты на рыцарский крест, и можно будет всё забыть. — Ну как же, такой вопиющий случай, — Эрих пить не спешил. — Разве можно спустить на тормозах? — Вы были в Африке, — Гиммлер неожиданно сменил тему и с бормотания перешёл на заговорщицкий шепот. — Вам, ведь, удалось попасть в пещеру. Что вы нашли? — Пещера пуста, Генрих, — Эрих ответил безо всяких эмоций. — Вы читали мои отчёты, видели фотографии. Там ничего нет, придётся свернуть экспедиции. — Прозит, — повторил Гиммлер, нервно шаркая. Коньяк он проглотил, сморщившись, но не от крепости, а от алчности. Фанатик верил, что где-нибудь, таки, найдёт вундерваффе. Вот только его не бывает. Нигде: ни в Монголии, ни в Африке, ни в Мегиддоне. «Памятник Армагеддону» засыпало вулканическим пеплом, вот и всё, никакой мистики, к которой нездорово тяготел рейхсфюрер. — Мы же с вами в неформальной обстановке, — рейхсфюрер сипел: «Отборный» драл в горле. На сей раз Эрих выпил с ним — просто не удержался. Опрокинул залпом и налил ещё. Мало, всё-таки, одной рюмки. — Увы, я скажу вам это в любой обстановке, — Траурихлиген сипел точно так же. — Потому что пещера пуста. Местные верят, что в ней похоронены какие-то боги, или что-то вроде того, но всё — бестолковые байки, Генрих. Пора с этим смириться и не расходовать средства. — Я думаю, вы забудете казус с арестом, когда начнёте действовать отдельно от Вермахта, — пробурчал рейхсфюрер и опустошил ещё одну рюмку. — Лично вам давно пора обрести самостоятельность: экспериментальная дивизия, как-никак! — А это отличная идея, — кивнул Траурихлиген. — Но пещера пуста. Хотя впрочем!.. Эрих встал и откочевал к столу, схватил первую попавшуюся бумагу. Возможно, это какой-то важный документ, но он оторвал от него клочок и мелко написал на нём несколько строк. — Хотя впрочем, — повторил он, сунув клочок рейхсфюреру в нагрудный карман. — Отличный коньяк, вы согласны, Генрих? Оба сидели на подоконнике, довольные и знатно подшофе. Бутылка почти опустела — на донышке плескались бренные остатки. Траурихлиген доел шоколадку и негромко запел: — Я вновь буду стоять у фонаря. С тобой, Лили Марлен.

***

Феликсу приказали сесть за стол. Конфеты, яблоки, виноград и — «Отборный». Лакомства вышибали слюну, но Феликс ни к чему не притронулся, хоть и был голоден. Он сидел, опустив голову и разглядывал белую скатерть. На ней гладью вышиты мелкие цветы — где разбросаны, а где сплетены в узоры. В неформальной обстановке группенфюрер всегда одевался в штатское: обычные брюки, шёлковую рубашку с широким воротником и вишневый шейный платок. Он сидел на краю стола, и Феликс чувствовал на себе его взгляд. Ехидный, насмешливый, от которого есть перехотелось. Застегнутый на все пуговицы, Феликс потел, да и сидел как на иголках, не смея шевелиться лишний раз. Под его глазом расплылся фингал: Ганс влепил ему после суда. Обозвал подлецом и предателем, но Феликс молча сносил его тумаки. — Вы отработали на «отлично», мой друг, — Траурихлиген встал и прошёлся мимо него, поигрывая стеком для погона лошадей. Группенфюрер всегда носил его, стек был частью устрашающего образа и… помогал справиться с дрожью в руках. Феликс невольно вздрогнул, когда Траурихлиген шумно поставил перед ним хрустальную вазочку. Пару конфет из неё выпало на стол. Группенфюрер кивал ему и улыбался, предлагая их есть, но Феликсу кусок в рот не лез. С одной стороны да, он доложил в Ставку, выполняя странный приказ Траурихлигена. Но всё равно, его грызло очень мерзкое чувство, виделась какая-то подлость. — Ну что же вы, Феликс? — тон группенфюрера стал снисходительным. — С вашей помощью мы получили свободу от Вермахта, а это — прорыв! Почему вы не хотите отпраздновать? — Герр группенфюрер, — Феликс решился подать голос. — А если бы не получилось? — Феликс, Феликс! — Эрих Траурихлиген снисходительно покачал головой. — Если бы не получилось, я бы не отдавал подобных приказов. Это математика, друг мой, тут важен точный расчет. Возьмите же хоть что-то, на вас больно смотреть! Феликс с трудом сглотнул липкую слюну и заставил себя взять конфету. Вкусная… в любом другом случае он бы так решил. Но сейчас конфета группенфюрера жгла ему нутро. Для чего командиру понадобилась свобода от Вермахта? Ваффен-СС на фронте — вспомогательные войска. — Вот что, Феликс! Сделаю-ка я вас штурмшарфюрером и вменю обязанность: подавать мне карандаши! — весело объявил Траурихлиген. — И никаких боёв и пуль, вам это не нужно. Согласны? Да, Феликс мечтал о славе и подвигах. И, как ни крути, завидовал Гансу, с его железным крестом. Феликс был счастлив, когда его зачислили в СС, и вдвойне счастлив, попав под начало к герою войны. Однако представлял себе службу вовсе не так. Добиваться успеха кровью, а не перескакивать из шютце в унтер-офицеры за обман. Стыдно, и вдвойне стыдно за то, что малодушное существо в нём радуется. Феликс чуть не подавился конфетой. Но не посмел нарушить устав, не посмел отказаться. Его учили чести, верности, доблести, открытости… а вот, герр группенфюрер, похоже, аферист. Но, кроме всего, Феликса учили не прекословить. — Яволь, — тихо выдавил он и взял другую конфету, чтобы спрятать за жеванием жалкую мину.