Такая, какая есть

Огоньки

      Шелест осенних листьев, подхватываемых ветерком и уносимых ввысь, приятно ласкал слух, и Киба сидел на сухой траве, прислонившись к коре старого ясеня, блаженно прикрыв глаза. Рука его рассеянно блуждала по мягкой шерстке Акамару, мерно посапывавшего, положив морду ему на колени, и паренек притворялся, что тоже спит, украдкой наблюдая за фигуркой Хинаты, устроившейся на одной из веток соседнего дерева с книжкой в руках.       Шино недавно ушел, так что генин слегка осмелел, зная, насколько сокомандница погружается в себя за чтением, не видя ничего вокруг. Вначале, когда их только распределили по командам, он негодовал, злясь на то, что с ним будут такие зануды, но, вопреки ожиданиям, с ребятами Киба никогда не скучал, а даже наоборот: с Шино они сошлись очень хорошо, и с Хинатой неплохо поладили, но девочка держалась чуть в стороне, постоянно витая в облаках, что сначала раздражало его, а потом стало привлекать внимание.       Если в Академии Инузука считал ее обычной стеснительной и зажатой одноклассницей, то теперь, наблюдая за Хьюгой, он начал все больше и больше узнавать ее, и чем дальше Киба продвигался, тем интересней ему становилась Хината с ее загадками. Казалось бы, на первый взгляд, обычная девчонка, ничего из ряда вон, но для него она была диковинкой, которую хотелось рассмотреть под микроскопом или, еще лучше, обнюхать. Кибе до жути интересно было понять ее, познать такую непривычно тихую, добрую и ласковую, он порывался иногда спрятать ее от всего мира, оставить только себе, но, несмотря на, как говорила мама, то, что он «еще щенок мелкий», Инузука осознавал, что не имеет права на подобные чувства к ней — инстинкт самосохранения, как и у любого зверя, у него был развит на пятерку, и паренек понимал, что он ей не чета.       Как бы он ни пытался ее понять, как бы ее тихий смех ни грел сердце, а взгляд заставлял щеки покрываться румянцем, это все не имело никакой надежды. Думая над этим, Киба полагал, что должен был грустить, но относился ко всему просто, довольствуясь такими моментами личного, хоть и маленького, счастья.       Хината была его идеалом, недосягаемой первой любовью, верной подругой, близким человеком, но, пожалуй, он даже теперь не мог сказать, что знал ее настоящую.

Лимонное дерево

      Солнце было в зените, и в воздухе висела неприятная духота, от которой хотелось поскорее сбежать в прохладу дома. Неджи сидел под тенью лимонного дерева, свесив ноги с энгава, и отдыхал после спарринга с кузиной, которая, судя по всему, вновь приняла близко к сердцу поражение, решив заработать-таки себе солнечный удар вперемешку с истощением. Откинув мокрые от пота волосы назад, шиноби нахмурил брови, с внутренним раздражением наблюдая за отточенными действиями сестры.       Здравый смысл кричал ему остановить ее, поругать за глупость и увести в лазарет, но она бывала еще упрямее его самого, и Хьюга не собирался попусту чесать языком. Когда дело касалось тренировок, она была что бетонная стена — только и оставалось проглотить возмущения да сидеть, давясь поднимающейся в душе желчью.       В такие моменты он ненавидел ее почти так же, как во время их поединка на Чуунин Шикен, но стоило ей только взглянуть на него и устало улыбнуться, спросив что-то совершенно отвлеченное, Неджи сразу же таял, не способный сердиться на нее. Хината-сама (он даже про себя подчеркнуто звал ее только так) была странной и непонятной до смешного, слишком мягкой для будущего предводителя клана, по-женски доброй и сострадательной.       Не куноичи, — думал он, но без прежнего оттенка презрения.       Те качества, что были неприемлемы для шиноби и главы великого клана, делали из нее удивительно доброго и понимающего человека, с чувством внутреннего достоинства. Целеустремленная, чистосердечная, сердобольная — она была прекрасным товарищем, хорошей дочерью и сестрой. Неджи не сомневался, что женой и матерью она тоже будет идеальной.       Дальше он старался не думать, — не его ума дело, — но мысли самопроизвольно вспыхивали в голове при одном ее виде, и от них сводило зубы. Хината-сама окружала себя «друзьями», которые недостойны даже капельки ее внимания, якшалась с непонятными девчонками, завидовавшими ей, но прятавшими яд за насмешливыми улыбками, и, что бесило его более всего, таскалась за этим Наруто Узумаки, который и в подметки ей не годился.       Хината-сама была слишком чиста и имела добрые побуждения, и Неджи боялся, что когда-нибудь это могло сыграть с ней злую шутку. Она не должна страдать, разбивать руки в кровь на тренировках, терпеть насмешки или подвергаться опасности на миссиях. Будь он ее защитником, ни за что бы не позволил и половины того, что она делает. Он непременно бы защитил ее и относился бы с должным уважением и участием, но, увы, забота о ней — не его дело.       Иногда Хьюга даже радовался существующей между ними дистанции, старательно соблюдая ее, но даже так сестра вызывала в нем неоднозначные чувства, от которых Неджи отчаянно пытался избавиться, вырвать с корнем из самого сердца, вырезать и отбросить, пока не погряз в ней с головой, пока может трезво мыслить и скрывать эмоции.       Порой он думал, что Хината-сама знала, и это злило и пугало его. Шиноби не представлял, как бы справился, узнай она, но, даже если сестра и догадывалась, то не подавала виду, за что он был ей благодарен. Ее, часто до абсурдного, вежливость и деликатность, которой он обычно раздражался, была тем единственным, что позволяло Неджи смотреть ей в глаза, отринув стеснение и стыд за испытываемые чувства.       Ни усталость от тренировок, ни тянущая боль в теле, ни его хваленая выдержка не спасали от до одури ярких снов, волнительных мыслей, невпопад возникающих в голове при ней, кинутых украдкой жарких взглядов, от которых потом хотелось провалиться под землю, нечаянных секундных прикосновений, будоражащих кровь в жилах и заставляющих контролировать каждое движение, выражение лица и ход мыслей. Она была слишком красива, слишком мила, слишком… просто слишком!..       Неджи сходил с ума, падая все ниже, мысли о ней захватили все его сознание и не желали выпускать, и он покорился им, предавшись совершенно неправильной, мучительно-страстной влюбленности в ее образ, в ее душу, в ее пронзительный взгляд — во всю нее.       Это было его наваждением, самым большим грехом и единственной усладой существования, но он никогда бы не осрамил ее собой. Хината-сама была его госпожой, принцессой, сестрой, но не более — это ему в голову вбили очень даже хорошо вместе с печатью подчинения.       Пусть он страдал — его муки не стоили и гроша перед ней. Он был рад единственно тому, что она изредка улыбалась и ему.

Молитва грешника

      Темнота служила ему домом, сколько он себя помнил. Она была естественной для него, и он жил, едва ли задумываясь о свете. Краски, лица, образы были лишь словами для него, и Тонери довольствовался иными органами чувств, не считая себя обделенным. У него была священная миссия, которую он обязан исполнить, и только ради этого юноша завладел чужими глазами, думая лишь о возможностях, которые откроются перед ним, с привитием бьякугана.       Свет ослеплял, яркостью, голова кипела от потока получаемой информации, и он расплакался, познав то, о чем никогда не просил. Видеть — обычное слово, но для него оно стало чем-то вроде молитвы, смысла жизни, и он не мог пресытиться этим необычайным божественным даром, заново раскрывшим перед ним целый мир, который он, как считал раньше, знал.       Тонери задыхался от переизбытка чувств, что были неведомы ему, отдаваясь красоте видимой вселенной, иногда часами просто смотря на что-то, и это не надоедало. Казалось, он мог до скончания времен наблюдать за недвижимым камнем, дивясь идеальности его образа, но цель не давала ему права на подобную прихоть.       Принцесса Хьюга изначально была лишь ключом к достижению его предназначения, и юноша думал о ней не иначе, как об очередной бездушной марионетке, инструменте, но зрение открыло ее перед ним совершенно иначе: как человека, равного ему, как женщину, прекрасную и гордую, величественную в своей холодной броне из вежливости, но такую теплую, словно солнце, излучавшую мягкий и ласковый свет, под которым хотелось заснуть в полном спокойствии и приятном тепле.       Тонери не знал, как правильно назвать это ощущение, возникавшее у него в груди, когда он видел ее, слышал тихий голос, притрагивался к гладкой коже, пытаясь как-то приблизить ее и изучить, но отчетливо сознавал, что привязывался к ней, став нуждаться в самом факте ее присутствия рядом, как можно ближе; в ее объятиях, в печальном взгляде из-под ресниц; несмелых касаниях к черному шелку волос, к овалу лица, к расправленным плечам, холодным запястьям; в поцелуях, оседавших страстным томлением на сердце, пробуждающих нестерпимое желание и жаром разливающихся по телу.       Он желал ее больше, чем что-либо во всей вселенной, хотел обладать ей, чтобы она была всегда с ним, рядом, искал только ее одну, словно потерянный ребенок. Тонери любил ее отчаянно и самозабвенно, перейдя все грани дозволенного в этом безумии, ослепнув от ее света и не увидев того, что должен был.       Ее потеря больно ударила по нему, и юноша долгое время не мог прийти в себя, мучимый лихорадочными мыслями о ней. Со временем, боль утихла и раны на сердце затянулись, но ее образ так и не померк, оставшись перед его внутренним взором.       Тонери проклинал тот день, когда впервые увидел ее светлый лик, но каждую ночь благодарил небеса за то, что они подарили ему счастье запечатлеть ее образ.

Больше, чем заслуживаю

      В кабинете Хокаге было довольно-таки темно. Розовый свет закатного солнца несмело заглядывал через промежутки в жалюзи и падал длинными полосками на рабочий стол. Уже посапывающий Наруто поморщился, когда отсвет луча попал прямо ему в глаза, и, сонно разлепив глаза, замахал руками, пытаясь избавиться от раздражителя, коим оказалась застекленная рамка с фотографией семьи.       Выдохнув, мужчина взял ее, собираясь переставить, но сонливость уже как рукой сняло, и он растерялся, на несколько минут залипнув, с ностальгией разглядывая счастливые лица детей и жены. Это фото было сделано еще до его вступления в должность, и, к сожалению, теперь подобных моментов у них было куда как меньше.       Узумаки ощущал вину перед детьми за то, что не всегда бывал рядом, когда то требовалось, но более всего перед женой, которая стойко принимала все тяготы жизни, терпя его частые отлучки, незаинтересованность в семейных проблемах, скидывание всех родительских обязанностей на ее плечи и список еще можно было бы продолжить, но он слишком устал для этого. Конечно, мужчина пытался загладить вину перед ней, как-то возмещать все, но и сам понимал, что в этом не было никакого смысла.       Когда-то давно он полюбил Хинату и первые несколько лет их брака действительно были наполнены счастьем, но ныне эти отношения состояли только из жертв с ее стороны, что убивало Наруто, но что он мог? В конце концов, у него долг перед Конохой, и отказываться от детской мечты было бы глупостью…       Да, он был эгоистом, но разве не все они такие же? Мужчина не собирался лгать самому себе. Еще до женитьбы Хината отлично знала, что у него есть цель, и согласилась выйти за Наруто, ни разу за четырнадцать лет брака не сказав ему и слова в упрек.       Знала… но от чего же тогда он чувствует себя столь никчемным куском говна?       Любит ли он ее? Любил ли вообще когда-нибудь, хоть на долю секунды? Или выбрал наиболее удобный для себя вариант?       Нахмурившись, мужчина поставил рамку обратно на стол и расположился поудобнее, собираясь досыпать. Подобные мысли всегда вызывали у него головную боль, и, честно говоря, Наруто довольно сильно устал, чтобы еще и размышлять о таких мелочах.