Такая, какая есть

Вальс отбойного молота

      Если в мире существует олицетворение худшего человека для первых отношений, то им, безусловно, является Сай, с которым ей, собственно, и «посчастливилось» по дурости сойтись. Как бы то странно ни звучало, тогда, в беззаботные шестнадцать, идея попробовать повстречаться с АНБУшником казалась вполне приемлемой: будучи той еще идиоткой, Сакура почему-то рассудила, что раз уж их ничего не связывало в прошлом и, скорее всего, после нескольких месяцев он исчезнет из ее жизни так же легко, как появился, то и первый блин, что всегда выходит комом, тоже не причинит особых хлопот.       Три раза «ха». Ага, конечно, сейчас он пропадет… Вот, каждый божий день мелькает где-то рядом да лыбиться так многозначительно, будто посылая во все стороны сигналы о том, что именно с ним она делала первые неумелые шаги в романтических отношениях, и прям так красноречиво, что даже спустя столько времени Сакура иногда дает ему затрещину-другую, но это, впрочем, ничуть не помогает смыть ехидное выражение с его бледного лица, так что, иной раз глядя, Харуно начинает сомневаться в собственном вкусе и долго размышляет над тем, как подпустила этого слизняка к себе.       Нифига не похож он на Саске — теперь это ясно, как день, но попробуй-ка объясни это шестнадцатилетке, у которой гормоны бушуют до такой степени, что хочется на стенку лезть. А уж если приправить мнимую схожесть с первой детской любовью торсом, на который сложно не смотреть, то на все недостатки можно легко закрыть глаза. Так-то и возник в голове коварный план по использованию бедняги-Сая в корыстных целях, но сейчас, правда, куноичи не могла с уверенностью сказать, кого тогда в действительности надули.       Длилось же данное недоразумение, которое она тщетно пыталась сохранить в секрете, месяца три. АНБУшник оказался не лыком шит: будто специально строил из себя дурачка, чтобы огорошить внезапной осведомленностью в самый неподходящий момент, и, конечно же, не упускал возможности сострить, чтобы окончательно ее взбесить. В целом, романтические отношения мало чем отличались от деловых: они все так же грызлись, как собаки, потом ржали над тупыми шутками, маялись какой-то дурью в свободное время, тренировались и шлялись везде вместе, умудряясь как-то встроить в этот плавающий график подобие романтики и интима.       Сакура не знала, были ли у них свидания: в целом, любое совместное времяпрепровождение могло им оказаться или же нет — зависело чисто от настроения. Возможно, она бы и настояла, чтобы Сай позвал ее именно на свидание, но поводов для это не выдавалось, ибо они и так были едва ли не разлей вода.       Наверное, именно из-за этой размытости они и продержались аж три месяца, а потом, когда она думать позабыла об отношениях, чертов слизняк, как ни в чем не бывало, предложил остаться друзьями, что Харуно, несмотря на то, что плевать хотела с высокой колокольни на него, восприняла в штыки, вспыхнув от того, что он посмел бросить ее. Взбучка та вышла отменной, но горечи от осознания факта, что собственная затея обернулась против нее же, не убирала.       Оказалось, бледная поганка специально согласилась, преследуя две конкретные цели: узнать тонкости взаимоотношений с девушками ее типажа и вызвать ревность у Ино, с чем справилась отменно, что Сакура все же со скрипом признала. Что же, АНБУшнику, несомненно, удалось оставить ее в дураках, но не сказать, что она ничего путного не вынесла из этих трех месяцев: зараза он этакая, конечно, но целовался отменно да и, вообще, научил всяким штукам, давая, хоть и едкие, но очень полезные советы, которые она запомнила и собиралась использовать по назначению в будущем.

День за днем

      Миссия в Суне стала чем-то вроде переломного момента в развитии, как ниндзя, повлияв на нее во всех смыслах. Испытав собственные навыки и в бою, и в операционной, она получила уверенность, в которой до того нуждалась. Умалять значимость благотворного влияния полученного опыта Сакура не могла, но все меркло перед странными чувствами, возникшими после боя с Сасори.       Будучи совсем еще зеленой девочкой, она не понимала почему Какаши-сенсей столь уважительно отзывался о Забузе с первой же стычки, но теперь, вступив в битву с действительно искусным противником, наконец, на собственном опыте познала, что значит не просто уважать соперника, а благоволить перед его мастерством. Именно в те мгновенья ей довелось прочувствовать все искусство поединка, разворачивающегося будто театральное представление, где они и актеры, и зрители. Благо, оппонент попался — настоящий художник, а ей только оставалось следовать по его сценарию, наслаждаясь каждым мигом действа, послевкусие которого так и осталось сладкой горечью на душе.       Казалось бы, одного этого было достаточно, но, со временем, Харуно все больше сознавала, что не просто так мыслями возвращалась в воспоминания о той пещере. Прошли недели, а затем месяцы; все чувства давно поуспокоились, но сердце все еще ныло, стоило лишь закрыть глаза, вспоминая лицо куклы, которой воображение упорно пририсовывало человечности, и смахнуть это на обычное сожаление о судьбе великого таланта, просто свернувшего в жизненном пути не туда, уже не получалось.       Благо, постоянная занятость не давала задуматься над этим гложущим сердце обстоятельством, и она упорно откладывала разъяснение в дальний ящик, отвлекаясь то на миссии, то на друзей, то на клоунские отношения с Саем, продолжая убеждать себя, будто бы ей интересен один лишь Саске, в то время, как где-то глубоко росло и зрело необъяснимое чувство к человеку, к которому Сакура не имела права испытывать ровным счетом ничего.       Мишура схлынула внезапно, словно пробудив ото сна ту Сакуру, кого она старательно прятала с самого ухода Саске, но, к удивлению, куноичи чуть ли не думать о нем позабыла, а мысли ее были обращены к красным вихрастым прядкам, обрамляющим обманчиво-юное лицо с грустным взглядом глаз в обрамлении пушистых ресниц.       Ей точно везло на сердечных избранников: сначала нелюдимый мальчишка с кучей психологических травм и одержимостью, а потом и вовсе покойник, при жизни являвшийся безумным гением-маньяком. Определенная логика прослеживалась, ведя к закономерному выводу: останется в девах, как Цунаде, ибо, такими темпами, счастливой не быть, а связывать себя узами брака с нелюбимым человеком она уж точно не собиралась.       Долгими вечерами, размышляя о жестокой судьбе, она раз за разом прокручивала в голове воспоминания о единственном дне, когда видела Сасори, представляла различные варианты исхода событий, пыталась вычленить какие-то детали, думала о ворохе чувств, что испытывала к нему, сравнивая их с влюбленностью в Саске, и понимала, что их разделяет огромная бездна. Если влюбленность в Учиху была детским чувством, со временем, въевшимся в подкорку и изредка зудящим где-то на периферии, то эмоции к марионеточнику являли собой нечто куда более зрелое и оформленное, хоть и образовавшееся после единственной встречи. Сакура полюбила Сасори Красных Песков совершенно особой любовью, что являла собой чувство непоколебимое и завершенное, ибо возникло оно вопреки ее собственной воле, появившись словно подснежник после таянья снега, как предвестник взросления души и сердца.       Это светлое чувство грело ее холодными вечерами, когда она предавалась меланхолии, и было тем личным секретом, о котором она никогда никому не расскажет, унеся его в могилу.

Каждое твое слово — ложь

      Многие из друзей считали Сакуру гордой и целеустремленной девушкой, отличающейся упорством и упрямством козы — это было, конечно же, правдой, но с небольшой поправкой, о которой знали уже немногие: она страдала от наихудших проявлений своего характера, основными среди которых были непомерная гордыня и упрямство не просто козы, а танка, прущего напролом. Увы, ничем иным объяснить собственное замужество она не могла.       Повзрослевшая, набившая шишки и очерствевшая Харуно после Мировой Войны знала, что не видать ей счастливой семейной жизни, как у родителей, с Учихой, уже делавшим вполне определенные намеки, но, явно переоценивая устойчивость характера, решилась ответить тому взаимностью, полагая, что победа и завоевание долгожданного внимания Саске-куна стоит свеч. Сакура действительно думала, что справится одна и с бытом, и с воспитанием детей, наивно представляя жизнь матери-одиночки чем-то удобным: ведь нет мужа, за которым тоже надо ухаживать, а работать она и так бы работала, в любом случае, так зачем морочить себе голову поиском кого-то еще, когда Учиха стоит перед порогом и ждет согласия. В конце концов, — рассуждала она, — вряд ли она полюбит кого-то столь же сильно, как Сасори: все чувства тускнели перед теми, что она питала по отношению к нему, так что оставалось лишь сказать заветное «да», и дело в шляпе.       Изменений в Саске было самый минимум, но ощущалась значимость: исчезли угрюмость и желчь, сменившись терпеливостью и спокойствием, холода стало меньше и улыбка чаще осветляла его тонкие черты, обезоруживая чистотой и уязвимостью. От привычной колючести не осталось и следа, так что с этим Саске выросшей Сакуре было куда проще.       Первое время ему даже удалось подобной переменой сломить ее пессимистичный настрой, и девушка, окрыленная осуществлением столь долго лелеемой мечты быть с ним, кажется, взаправду была счастлива, веря в то, что Саске любит ее. Их беззаботный раек просуществовал немногим меньше полугода: путешествия, в которых они заново узнали друг друга, свадьба в узком кругу, медовый месяц, наполненный нежностью и взаимопониманием и первые месяцы ее беременности протекли перед глазами, будто сон, а потом Сакура очнулась в реальности, когда Учиха вновь отправился на долгосрочное задание, оставив ее одну в пустом доме и с растущим животом.       Вначале ее все устраивало, но чем большим становился срок беременности, тем больше она начинала жалеть о совершенном выборе. И хотя девушка пыталась винить Саске, вот только в глубине души прекрасно знала, что сама обрекла себя на одиночество, поддавшись честолюбию. Единственным, в чем Сакура имела право обвинить Саске, был факт того, что он вовсе и не любил ее: ценил, уважал, даже по-своему считал близким человеком, но никогда не любил, а она, дура, повелась на его милые словечки, вообразив себе всякого…       Права была мама: не стоит строить никаких планов, ибо у нее они всегда идут по одному месту. Вот, сначала Сай ее использовал, с Учихой тоже выставила себя дурой, а насчет Сасори и думать больно: влюбилась в того, кого собственноручно убила. Ирония, конечно, еще та, но оценить нет ни сил, ни желания. В конце концов, она сама довела себя до того, что осталась в полном одиночестве, беременной молодой женой, без поддержки, в которой так нуждалась.

Обезболивающее

      Жизнь потихоньку налаживалась: оказалось, растить дочь в одиночку не так-то уж и сложно, особенно, после того, как научишься врать настолько отменно, что сама иногда веришь, что счастлива. Притворялась Сакура и вправду отлично: фальшивая улыбка всегда вовремя расцветала на губах, а уж какие оправдания муженьку она лила маленькой Сараде — если не знать Учиху, можно было решить, что он, как минимум, святоша.       Друзья и семья тоже верили в образ, который она поддерживала. Только с Ино Харуно позволяла себе расслабиться и откровенничать, но хотя Яманака была отличной подругой, заменить мужа не могла. Вокруг были семьи приятелей и знакомых: да, возможно, не идеальные, но супруги в них служили опорой друг другу, а у нее нет человека, который подставил бы плечо, когда она устает, обнял бы, когда плачет. Выполнять функции обоих родителей — слишком большой груз ответственности для нее, и Сакура из кожи вон лезет, но, все равно, этого мало, ведь, как бы ни старалась, не заменить ей отца Сараде.       И самое болезненное то, что он есть. И когда-нибудь вернется. Харуно уверена, что им с Сарадой удастся наверстать упущенное, и дочь простит Саске годы отсутствия, но сказать то же самое о себе не может. Не имеет значения, какие важные причины: он нужен был ей в первые годы, когда она разрывалась между работой и плачущим по матери младенцем. Очень просто появиться и быть отцом, когда ребёнок уже и не ребенок вовсе. Честно говоря, Сакура не желает, чтобы он вовсе возвращался. Зная его, Учиха глянет нежно и скажет: «Спасибо, Сакура», так мягко и каясь, что она точно блеванет желчью. Будто она вышла за него и рожала ради благодарностей…       Мысль завести кого-то давно мельтешит где-то в сознании: очень уж хочется хотя бы так отомстить Саске, но слишком она занята, чтобы подыскивать парня. Да и опыт у нее совершенно жалкий для бабы, прожившей уже четверть века: два партнера, один из которых муж, а другой — Сай. Думать о том, кто хуже, даже нет сил.       В моменты полнейшего недотраха Сакура создает клонов с хенге Сасори и пытается удовлетворить себя, только актриса из нее такая себе, так что после нескольких попыток она оставляет лик покойного, совсем отчаявшись. Все вокруг давно переженились, ходят парочками, одна она, как белая ворона, что бесит неимоверно.       Доходит до того, что куноичи всерьез задумывается соблазнить Конохамару, передумав в последний момент: она и раньше-то не отличалась терпеливостью, а уж теперь точно стала слишком ворчливой для отношений с молоденькими. Остается смотреть на кого постарше, но и тут на редких свиданиях постоянно что-то не срастается. Так-то ей и надо, впрочем. Называется, вышла за первую любовь, не повторила судьбу Цунаде-сенсей. Ага, получите-распишитесь…       Очередные командные посиделки у нее дома, как всегда заканчиваются попойкой: Сарада у ее родителей, так что они не сдерживаются, вспоминая счастливые дни молодости, когда трава была зеленей и т.д. и т.п. Часы показывают полночь, когда Сай с Наруто отчаливают, боясь огрести от жен, и они с Какаши-сенсеем остаются одни. Пьют дальше, разговаривая о чем-то отвлеченном, и Сакура не имеет ни малейшего понятия, как речь заходит о ней. Рокудайме спрашивает, глядя обеспокоенно, как она справляется, и Харуно не выдерживает, разрыдавшись так, как не рыдала, наверно, лет как раз с шестнадцати. Плачет на плече, бормоча что-то, судорожно хватается за ткань водолазки у него на спине, и Хатаке не отталкивает ее, а успокаивающе гладит по спине, вытирает слезы, обнимая так, как не обнимал никто, а потом слушает сбивчивый рассказ, в котором Сакура изливает все накопившееся за годы, наконец, чувствуя облегчение.       Легкость дурманит голову, и она сама тянется к нему, снимает маску осторожно, прося разрешения, не встречает сопротивления и касается губ напротив, блаженно прикрывая глаза и отдаваясь в руки человека, которому доверяет, возможно, больше, чем самой себе.       Утром, несмотря на вчерашнюю пьянку, Сакура просыпается бодрой и впервые не готовит завтрак потому что стол уже накрыт на кухне, а у плиты ее ждет улыбающийся Какаши.