Вода и Смерть

      Непогода с утра над болотом полог серый развернула, лягушек уняла, кикимор попрятаться заставила. Осмелели твари топи склизкие, морды ощерили, на свет божий вылезали. Путников, буде те в лесу заплутали аль, запреты поправши, сами к нему в ненастье подошли, пугали. Пару утащили, еще одного покусали. Спас водник одного охотника, за слова нужные, почтение выказанное. Второго — утопить приказал, чтоб не злословил. Остальные сами выбирались.       Когда Навья проснулся, Виз подле постели сидел, книгу читал. Коса седая рядом лежала, пальцы узловатые страницы нежно переворачивали, поглаживали. Сладко потянулся хозяин душ, голову запрокинувши. На бок повернулся, голову кулаком подпер, смотрит-любопытствует.       — Доброе утро, Навь, — водник книгу закрывать не спешит, улыбается ласково. — Как спалось?       — Не ждал, что так уютно, — не стал Навья лукавить, довольно зажмурился.       — А ждал чего? — спросил Виз, взгляд поднимая.       Разомкнулись губы алые, клыки едва-едва показали. Поднялся Навь, туманом одежду испарил. Предстал перед болотником обнаженным. Тело алебастровое тонкое, тенями, что узорами, размечено. Ноги длинные, стан узкий, плечи развернутые. Не худой сверх меры, но и не мускулистый. Хлыст, не меч, гибкий, но сильный. Подошел, склонился, волосы каскадом шелковым хлынули на книгу, на гравюры искусные.       Взгляд Виза вспыхнул огоньком темным, руки крепче переплет тисненый сжали. Знает, что влечению стоит только поддаться, ускользнет Навья, истает, поминай только. Видит хозяин душ желание в глазах темно-зеленых, но видит и выдержку, право выбора ему отданное. Вроде уже и лицо немолодое, скуластое, не так неприятно. Рассматривает вблизи, на губы взгляд опускает. Виз дыхание придержал. Склонился Навья еще ниже, поцелуем легким, дразнящим коснулся. Кончик языка острый раздвоился, контур губ водника обвел, чисто змея ластится. Отвлечешься, забудешься — мигом укусит, ядом отравит. Виз глаза прикрыл, позволяет играть с собой. Ногти острые по плечам скользнули, одежду на полосы извели. Изучает Навья открывшееся. Не немощен дух болотный, не изможден видимой на лице старостью. Кожа смуглая, гладкая. Навь щекой о шею водника потерся, едва на колени не уселся. Виз книгу отложил осторожно, место освободил. Оседлал его Навья, устроился удобнее. Хламиду по лоскуту срезает, гладит, трогает. Водник руки на подлокотники кресла уложил, сжал для верности. На спину откинулся, доступ к себе лучший открывая. Интерес-то не только у него, видать, Навья тоже равнодушным не остался. Движется плавно, трется, чисто кот домашний. Только когти черные следы оставляют, дыхание тяжелее становится. Нравится Навье водника трогать, огнем внутри отзывается его выдержка. Виз демонстративно медленно руку одну поднял, видно, как пальцы вздрогнули, по бедру белому провел, коснулся осторожно. Выгнул Навья спину, застонал негромко. Обхватил его болотник ладонью, водит, сжимает некрепко. Чувствует, как пульсация в руку отдается, вздрагивает Навья нетерпеливо. Вдругорядь в плечи вцепился, лбом уткнулся, дышит горячо. По телу сполохи серебристые гуляют, в волосах искры яркие разрядами потрескивают. Водник губу закусил, ноздри раздулись. Но сдержался, сглотнул лишь тяжко, когда тело в руках напряглось пуще прежнего, а потом с глухим всхлипом обмякло, содрогнувшись. Живот Визу испачкало теплым, вязким.       Водник сердце свое унял, плащом, удачно рядом оказавшимся, Навью укрыл, баюкает. Разомлел хозяин душ ушедших, расслабился.       Подождал немного водник, на руки Навью поднял, сызнова в постель уложил. Оглядел ошметки хламиды своей, рассмеялся.       Навь недоуменно бровь приподнял, через силу моргнул, сосредоточился, да как захохочет следом.       — Прости, увлекся, — смеется, зубоскалит. — Должен буду одежку добротную. За гостеприимство спасибо… за все гостеприимство. Снова удивил ты меня, суженый. И за это прими еще одну благодарность.       — Приди на Совет сегодня, — Виз внезапно сказал, веселье потеснил.       Нахмурился Навь.       — Зачем?       — Заигрались Огонь с Камнем. Надобно разобраться.       Дым черный по комнате, что ветра порыв, пролетел. Одел, обул духа смертного. Чешуей черной, непрозрачной, костюм взялся.       — Считаешь, навредит это миру моему? — спросил лукаво, с подначкой.       — Навредит, — водник к дальней стене отошел, коснулся небрежно.       В комнате малой пол вниз уходил, ключ прозрачный бассейн широкий питал. Сполоснул водник руки, лицо умыл. Дыхание окончательно выровнял. Навья следом в проеме узком возник, осмотрелся мельком.       — Как же? — спросил требовательно.       — Коли тебе указывать начнут, кого в мир верхний пускать, кого в мире нижнем как принимать — обрадуешься?       — Вот еще, — Навья пальцами прищелкнул, молнию серебристую спустил. — Как они, несведущие, разберут, кому можно, а кому нельзя?       — В том и соль, — Водник встряхнулся, с косы брызги полетели.       Задумался Навья, крепко задумался. К стене привалился, губу нижнюю покусывает.       — А ты что от меня хочешь? — спросил внезапно, глаза черные вспыхнули. — Чтоб тебя поддержал? Потому и…       — Я хочу, — Виз перебил, ближе подошел, — чтоб ты присутствовал, потому что важно. Голос твой не просил, за меня его отдавать — тем более. Просто послушай. Устроит все — поддержишь того, кого сочтешь нужным.       Моргнул от растерянности Навья. Он-то уже решил, что произошедшее все только что взятка, откуп, ан другое ему говорят. И говорят искренне. Болотник улыбнулся ласково, понимающе, прядь черную с плеча чешуйчатого отодвинул, за ухо острое, серебром украшенное, заправил.       — Сам выберешь, — повторил шепотом болотник и водой изошел.       Фигура враз прозрачной стала, потекла, в бассейн струей широкой нырнула, растворилась.       — Да что ж за игру ты ведешь?! — Навь воскликнул и исчез.       К Совету Виз не готовился. Смысл в том, коли спор все равно известно об чем. Спорить водник не любил, смысла не видел. Аргументы собирал аккуратно, скрупулезно. Но только когда толк в том был. Нынче просто сидел на большом камне у реки серебряной, вихрастой, за табуном играющим, течениями сильными следил. Молод реки хозяин, совсем недавно народился, ан силен. В узде крепко жеребца старшего держит, потоком управляет.       Утро болотник вспоминал, сам над собой посмеивался. Выдержал в этот раз, в другой — не сможет. Перед другими Виз маски носил, с собой всегда честен был. Желанен ему нареченный, до дрожи в руках желанен. И ох как трудно себя в этих самых руках держать. Коли так, пусть Совет еще одной вехой станет. Двух зайцев хотел Водник в силок поймать. Одному хвост накрутить, другого себе оставить. Ветреница вряд ли одобрила бы личное с деловым мешать, да только Виз никому о своих планах не рассказывал. Игры, они тем и интересны, когда в тени остаются.       День пролетел незаметно. Болото в дождь сыто чавкало, в пелену тумана куталось, лениво с бока на бок переворачивалось. Люди в домах прятались, под навесами самодельными путники пережидали. Дорога размокла и капризничала. Духи лесные, зеленые, хороводы водили, в догонялки играли, влагой небесной насыщаясь. Звали Виза, да тот только отмахнулся.       Вечер в гости пожаловал, за собой ночь поманил. Небо ветром расчистил, тучи разогнал. Красавица томноокая синее покрывало расправила, горох звонкий звезд рассыпала. Луна круглая хозяйкой полноправной из-за леса поднялась, серебром расплавленным, ледяным, землю под собой залила. Раскрылись цветы болотные, огоньки зеленые, колдовские выпустили. Поплыла песня-звон над топью, словно колокольцы малые позвякивают. Красиво, страшно в тенях, но красиво.       Совета место там, где все стихии сходятся. Камнем с одной стороны огорожено, с другой черные лавы потеки. С виду застывшие, а внутри тлеет огонь живой, дышит. Справа обрыв, ветер гуляет свободно по воздуху, облачка малые из тумана вьет. А слева ручей журчит, обернулся петлей вокруг скалы черной. В камне слюдяные прожилки серебристые, трещина глубокая, бездонная. И ведет она в мир подземный.       Дева в одеянии белоснежном легким перышком по облакам прошлась, первой на площадку круглую ступила. Треплет волосы белые ветер, маску переливчатую гладит. Следом Камень пожаловал. Кряжист воин, в доспех закован. Только не металлом тот доспех блестит, плотными слоями черными, матовыми, как скала, что рядом с ним. После Огонь светом ночь озарил, языком из-под корки лавовой застывшей вытек, в каплю пламенеющую собрался, человеком обернулся. Волос рыжий пылает, дымком тянется. Виз без пафоса лишнего просто из тени лесной вышел, облик поменял, маской темной лицо закрыл. Тишина за гранью невидимой наступила, ни птичьего голоса, ни шороха. Ничего не отвлекает от разговоров. А случись мимо кто пойдет, зверь или человек, не заметит ничего. Разве что страх странный почувствует, прочь повернет поскорее.       — Вечера доброго, — Вешняя улыбнулась летяще, всем кивнула приветственно.       — Не хворать всем, — камень молвил тяжко, что прогудел.       Огонь кивком ограничился.       — Коли собрались, — Виз неожиданно начал, — да будет пламень синий, колдовской, нам опорой.       Удивились духи, переглянулись. Давненько они к пламени синему не обращались, уже и позабыли, зачем оно нужно. Виз, возражений не дождавшись, присел, землю тронул. Огонь взметнулся, встал вровень ростом. Синий, холодный. Не обжигает, теплом не дышит, ан сразу заискрило все, заиграло. Вешняя улыбнулась, в ладоши восторженно плеснула. Каменный воин руку протянул, робко призрачное сияние погладил. Огонь, напротив, отошел подальше, маска лицо закрывает, ан и под ней видно, что хмурится дух.       — Спасибо, Виз, — хоть и недоволен хранитель рыжий, ан вести пытается. — Забыли мы про традицию сию. Ну, все мы… начнем?       — Разве все? — Виз на скалу черную указал.       Отмахнулся Камень:       — Давно не приходит Навья, все равно ему.       — Нет дела ни до кого, кроме себя, — поддержал Огонь язвительно, обидой голос тронуло. — Посему и ждать его смысла не вижу. Какое решение примем, такое он и примет. Подчинится.       Вешняя к болотнику поближе подошла, за рукав темный тронула. Ухмыльнулся Виз, спорить не стал.       Огонь вспыхнул ярче, синий пламень недовольно взметнулся, щелкнул. Отступил хранитель рыжий, притушил силу свою.       — Раз Виз вспомнил старую традицию, то и я хочу напомнить об оной, — все же начал речь огненный. — Давным-давно Советом один управлял. Решение принимал, советовал. В стихии не лез, но за ним слово последнее оставалось. Теперь же мы разобщились, руки не хватает крепкой.       — Твоей? — Вешняя вдруг оскалилась, под личиной светлой, воздушной, другой облик проступил — буря, она тоже ветер, только смертоносный, безумный, ничью волю не признающий.       — Моей, — Огонь кивнул.       Синий костер вдругорядь треснул несогласно, затрепетал. Камень за спину соратнику шагнул, прикрыл. Виз и Ветреница по другую сторону остались, сквозь сияние льдистое друг на друга смотрят.       — Ты забыла, как часто к помощи силы моей обращаешься? Как ветер твой мое пламя раздувает? От моего тепла он крепчает, следует.       — Но что ты знаешь про тучи кучевые, про облака перьевые? Про то, как солнце закрывать, как ветер кликать, коли пламени нет?       — Мне это не нужно, — Огневик головой качает. — Ты сама все расскажешь.       Виз вдруг посох свой из пустоты вытащил. Крепко стукнул в землю мягкую. Загудело под ногами, зарокотало. В пламени внутри ручей открылся, всплеснул. Миг — и растеклось крохотное озерцо, под ноги Огню уткнулось. Камень клинком коротким взмахнул, преграду выстроил. Да только разве воду скалой удержишь? Подточила, протекла. Зашипел Огонь, занялась трава. Озерцо паром подернулось, но не отступило.       — Что ты делаешь, Виз? — Огонь в воздух поднялся невысоко, на болотника со злобой смотрит.       — Не враждовали мы промеж собой никогда, — водник спокойно отвечает, Вешнюю, в свою очередь, за руку удерживая. — А власть одного изжила себя. Ты забыл одну вещь сказать, что в книгах хранится. Пока над советом единое слово стояло, страж-хранитель всеми стихиями мог управлять.       Огонь вспыхнул ярче, на озеро замахнулся. Синий по поверхности воды проскользнул, язык вытянул, плетью поперек огня рыжего стегнул.       — Этому можно научиться, — Огонь охолонул, видя, что коса на камень нашла.       — Нет, — Вешняя порыв ветра, что крылья, распахнула. — Коли один всему научится, мы силы потеряем. Один за всем не успеет. Мир огромен, снова хаос первозданный вернется.       Камень кулак пудовый поднял, в землю стукнул. Скалы-реберья вверх полезли, оттесняют воду, да только синие искры все равно по скале пляшут, в струйки собираются, не дают силы полной.       Водник ладони раскрыл, с них капли тяжелые упали, сетью соткались. Его укрыли, Ветреницу от огня защитили.       — Хватит меряться, — болотник говорит спокойно, будто и не собрались они в горло друг другу вцепиться. — Так мы и себя уничтожим, и ни к чему не придем в итоге.       — Верно, — Огонь с трудом в руки себя взял. — Поровну нас, выходит, разделилось. Значит…       — Отчего же поровну? — вдруг голос вмешался.       Скала слюдяная раздалась шире, дым черный из прорехи хлынул. Навья ступил на землю, пламя синее испугал.       — Ты за меня снова все решил, продумал, Красен? — без маски хозяин душ ушедших, лицо не скрывает, и без того неподвижно оно, только в черных провалах глаз сполохи.       — Навья, — Огненный отступил, удивленно замер. — Неужто одумался, пришел по зову моему?       — Мне зов нужен, чтобы на совет явиться? — в притворном удивлении Навь спрашивает. — Я в совет вхож был и до тебя, мне вступать в права нет надобности.       — Ну коли так, поддержи меня, — Огонь злится. — Поддержи меня. Тебе ли не знать, сколько сил за мной.       — Знаю, — Навь лукаво улыбнулся, ближе подошел.       Вешняя дыханье затаила, к Визу склонилась, шепчет испугано. Что коль огонь и смерть договорятся, не будет больше жизни спокойной. Водник ничего не ответил, только руку поднял, маску снял, облик оставив. Обернулся Навья, хмыкнул едва заметно.       — Обманщик, — молвил невпопад к тираде последней.       — Каков есть, — Виз плечом повел, признает, не винится.       Камень вдруг отступил от соратника, шлем каменный вздел. Разгорается пламя злое вокруг Огня, шипит, выше тянется. Тяжко камню, накаляется, хрупче становится рядом с жаром таким.       — Так что, Навь? — торопит рыжий хранитель. — Голос твой решающий, знаю, правильно им распорядишься.       Вздохнул устало Навья, зевнул, рукой в перчатке прикрылся. Глянул на Виза, молчаливого, спокойного, на Красена пылающего. Прошелся вдоль пламени синего, дразня его своим присутствием.       — Ты одного так и не понял, хоть и был со мной, — негромко хозяин душ сказал разочарованно. — Не подчинюсь я. Ни тебе, ни кому бы то ни было. Так и совет наш — не подчиняется одному, потому что стихии в согласии, но разные. Смерть и жизнь в каждой из них рука об руку идут. Но не враждуют, поперек друг друга не лезут. Это я знаю, таков и голос мой. Совету остаться по-прежнему, не быть под словом одним. И уж тем более не под твоим, Красен.       Грохнуло громом, небо чистое молнией синей раскололо, пронзило. Костер колдовской выше деревьев столетний взметнулся, слово услышал, решение принял. Потрещал и растворился, только искорка малая осталась. Навья полный круг обошел, рядом с водником встал.       — Трое против двух, — Ветреница сказала, итог подвела. — Быть по сему. Согласен ли, Огненный?       Долго молчал рыжий, сверлил глазами горящими Навью. Тот цветком под сапогом любовался, то в сухой его обращал, то вновь позволял жизнью напитаться. А как пауза затянулась, еще раз вздохнул глубоко и Виза за руку взял. Прилюдно, крепко, пальцы переплел, плечом прижался. Побледнел Красен, огонь разом схлынул, лишь дым сизый остался.       — Вот оно что, — прошипел. — Ну что ж… быть по сему, Вешняя.       Камень голову склонил, растворился, в землю ушел первым. Огненный следом сбежал.       Ветреница пошатнулась, на камень оставшийся осела, лоб мокрый утерла.       — Спасибо, Навья, — говорит, сама не смотрит. — Вовремя ты одумался, решил заглянуть на огонек… синий.       Расхохотался хозяин душ, напугал хранительницу.       — Каждому ветру нужна забава, — сказал, теснее к Визу прижался. — Что поделать… кажется, на меня тоже управа нашлась.       Распахнула глаза лазурные Вешняя, смотрит на пару перед собой, не знает, что сказать.       — Подслушивал? — Виз улыбнулся, на пояс суженному руку тяжелую положил, придержал.       — Конечно, — Навь и не подумал отпираться. — Одержим Красен властью, мало ему стихии своей. И меня обихаживал вовсе не по зову сердца, мир ему мой приглянулся.       Ветреница в себя пришла, кашлянула.       — Главное, чтоб в себя пришел, — говорит, поднимаясь, платье белое отряхивая. — Коль охолонет, можно поговорить с ним.       — Будем приглядывать, Виз обещает.       Взмахнула Вешняя рукавами, совой белоснежной обернулась, в ночь взмыла, ухнула. Перо из хвоста уронила. Навь ладонь подставил. Опустилось перышко, заколкой серебристой обернулось. Горит черными да синими каменьями.       — Удачи вам, — донеслось едва слышное. — Свидимся.