Станция

      К вечеру, когда солнце уже клонилось за Многогранник, разведчики донесли до атамана Ноткина, что Молодого нашли свалившимся без сознания на крыльце одного из домов где-то неподалеку от Невода. Лежал он на холодном камне ступеней и прижимал к груди небольшой кулёк. Как потом ещё ребята рассказали: в старые, грязноватые тряпицы был укутан младенец. Ребёнок, на удивление, спокойно спал. Будто чувствовал, что теперь находился в безопасности, будто знал, что болезнь не посмеет тронуть его.       Но болезнь тронула Бураха.       Мальчишки передали атаману, что они решили оттащить Медведя к станции, где было их место. Место детей. Где вечерами, порой до глубокой ночи, они собирались, призывали поезд… И Артемий туда являлся и даже ходил до конца яблоневой ветки, чтобы тоже позвать поезд. Ноткин не раз слышал эту историю от восторженных ребятишек и сам хотел бы поглядеть на это… Как вечно сутулившийся, суровый и серьёзный Исидоров сын, наследник рода менху, стоит на тупике железки и смотрит куда-то далеко в степь. Видел ли там Бурах поезд, а может, что-то услышал или почувствовал? Атаман обязательно это у него разузнает как-нибудь при случае.       Но сейчас Ноткин беспокоился только об одном – как быстро болезнь будет забирать силы у Артемия. Ведь сам атаман не понаслышке знал, что такое Песчанка… Он видел, как болел его друг – Починка. А потом и сам на своей шкуре прочувствовал весь этот сущий ад. И как жгло и сушило кожу под тряпками, как горели кости. И как было тяжело дышать, как каждый вдох отзывался внутри болью, а с хрипом приходился выдох. Казалось, что сердце билось через раз или не билось вовсе. Не слышно было ударов, настолько сильно шумело в ушах, и пульсировала огненная кровь в висках. Ноткин готов был умереть.       Скорее всего, заразу он подхватил, когда они залезли с Ханом в дом в Сырых Застройках. Забавно было увидеть, как удивлялся Каспар, когда Бурах всё-таки пришёл в этот дом, как наказал непослушным, упрямым мальчишкам оставаться в комнате, пока он не разобрался бы со всем сам. А Ноткин и не сомневался в нём, ведь он – сын Исидора. Атаман ещё с первой встречи убедился, что Артемий тот, на кого можно было смело положиться, довериться. Не зря он ему тогда вручил поводок – знак доверия. Особый знак.       И поэтому, когда Ноткин заразился, он не жалел об этом, они всё сделали правильно, и им удалось уберечь район от Песочной Чумы. И уж лучше заболел бы он, чем Хан или Бурах. Ведь случись такое с кем-то другим, атаман не простил бы себе этого. Но и тут менху не бросил. Не побоялся прийти на склады, в который раз. Не позволил ему, ещё совсем мальчишке, уйти в карантин, где надежды на спасение было ещё меньше. Только в тот раз Артемий принёс с собой дикую смесь из случайных таблеток – порошочек. Был ли этот порошок у него раньше, мог ли помочь тогда Починке? Ноткин не знал и не винил врача за то, что тот не смог спасти их друга. Но теперь…       Когда жизнь Медведя была в опасности, когда в его крови находился песчаный яд, когда именно тот порошочек нужен был сейчас Артемию... Ноткина душило чувство вины. Ведь не заболей он тогда, то и Бураху не пришлось бы так просто и безрассудно тратить единственное лекарство.       Ещё сказал так: «А на кого же ещё тратить?»       Да вот на себя бы сейчас и потратил! Доктор, а о себе почти не заботился. Ходил в заражённые кварталы, спасал детей от заразы, из последних сил бежал, чтобы отнести кому-то снадобье из трав степных… А потом упал на улице без сознания.       Запасов лекарств оставалось немного. Последние иммунки Ноткин выгреб из ящика и распихал по карманам. Должно было хватить на ребят и Артемия. Нужно было спешить.       Вместе с Душицей они доволокли один из матрасов со складов до станции. Травмированная нога не позволяла атаману передвигаться шустрее, как ему хотелось бы. Но он не на секунду не разрешил себе приостановиться или сбавить ход. И даже когда они пришли на место, он не позволил себе сесть, не позволил отдохнуть ноющей от перегрузки ноге. Ноткин стоял на платформе и всматривался в дымчатые и размытые очертания города, в проходы улиц. Он пытался понять, с какой стороны должны прийти другие разведчики. Ему нужно было лично увидеть, в каком состоянии находился Бурах.       Живот ещё крутило от принятого не так давно средства. Не сошла и температура, жар всё ещё преследовал. Сердце в груди бешено колотилось о рёбра. Но все симптомы отошли на второй план, когда со стороны Скорлупы по лестнице вниз сбежал оруженосец и помчался в сторону платформы. Атаман видел, как мальчишка что-то кричал, размахивая руками, а потом подбежал к нему и быстро лепетал, сообщал о чём-то. Но всё внимание Ноткина было приковано к ребятам, которые аккуратно спускали по лестнице Бураха. А рядышком шла маленькая девочка, на руках у неё был тот самый младенец. В груди будто кольнуло острой иглой.       Артемия уложили на матрас, ребята действовали наспех, но очень осторожно и аккуратно. Только атаману казалось иначе. Возможно, время растянулось так из-за влияния Собора. Будто эта машина специально замедляла ток времени, однако яд в крови всё так же быстро распространялся по телу. И время было главным врагом. Никто не знал, сколько менху находился без сознания в зачумлённом районе. Сколько этой гадости он там наглотался…       Ноткин раздал подготовленные иммуники своей шайке, ведь они тоже шатались по этим кварталам, снова рисовали карту. А потом отправил их на склады отдыхать. Хватит с них на сегодня приключений.       Оставалось надеяться на лучшее. Оставалось лишь ждать.       Со стороны степи медленно подкрадывался синий холодок, он осторожно подступал к станции. Туманом тянулся из самых корней диких трав, вверх к городу, по железке. Приводя за собой ночную свежесть. И только за Многогранником ещё ярко горело небо, переливаясь жёлтыми и оранжевыми оттенками. К этому времени на платформе остались немногие: Душица и девочка помладше нянчились с младенцем, оруженосец сидел на краю и звал своего «Второго» – зяблика, паренёк постарше стоял у стены, пожёвывая стебелёк какого-то степного колоска. А побледневший атаман всё не отходил и ждал, когда Бурах очнётся. Страшно было смотреть, каким редким было его дыхание, как выступала испарина на лбу из-за жара в теле. Страшно от того, как быстро инфекция разрасталась внутри. Сколько ещё он так выдержит? На сколько иммунитета хватит? А всё тот проклятый порошочек, который Артемий потратил зазря!       Не мог Ноткин себе этого простить. Не должны были тратить средство на него. И от этого внутри всё холодело, билось тревожно, беспокойно. На секунду даже показалось, что вновь закипает кровь, что начинают гореть кости. Атаман схватился за сердце, испугался. Вдруг снова она – Песчанка? И уж если бы он мог заболеть, то пусть заберёт и всю болезнь у Бураха, чтобы тот на ноги встал, чтобы смог сделать лекарство и спасти город. Но становилось жутко. Теперь Ноткин не был готов умирать. Нельзя было заражаться. Ведь тогда снова Артемий будет искать средство и подвергать себя ещё большей опасности. В памяти промелькнули силуэты складских ящиков. Но видел их атаман расплывчато. Серая ткань тряпья, в которую он был обмотан во время болезни, не могла скрыть движений дрожащих рук врача. Было видно, как тот поспешно открывал коробочку с заветным лекарством. И голос встревоженного менху звучал будто издалека. Все эти воспоминания сохранились туманными. Одно Ноткин запомнил чётко: как внимательно следили за его состоянием светлые глаза, когда порошочек поборол чуму в теле подростка. От такого взгляда дрожь проходила по всему телу... А может, это были лишь последствия болезни. Атаман задумался и даже пропустил момент, когда Артемий очнулся и поднялся на ноги. Не услышал и то, как он говорит о чём-то с оруженосцем, не видел, как тот даёт менху иммунку. Ноткин успел лишь заметить, как изменилось суровое мертвенно-бледное лицо, и как продолжала бороться с болезнью в нём жизнь. Атаман поспешил убрать ладонь от сердца и по-деловому скрестил руки на груди, глядя на Артемия. Предстоял серьёзный разговор.       И Ноткин говорил. Говорил не много, но по делу. Не любил он зря языком чесать. А в горле сушило от волнения. Но атаман продолжал предупреждать Бураха о том, как опасно валяться на улице без сознания, особенно если живой ещё. А самым трудным было сказать, что сам Ноткин отдал приказ: больше не помогать заражённым, вот только если кто из детей... А Бурах ребёнком не был. Ещё было тяжело взглянуть на Артемия в тот момент, страшно было глядеть в эти глаза. Не мог он объяснить для себя всех тех чувств, что переживал в эту минуту. И совсем Ноткин растерялся, когда взгляд менху будто стал светлее. Когда серьёзный, на первый взгляд, даже суровый Медведь начал отчитывать мальчишек, что те, видите-ли, в «санитаров играют». Говорил, что, мол, «если клюва нет, то дома кукуй, а в чуму не суйся». Хотел бы атаман порадоваться такой живости Бураха, да только возмутился беспечностью врача. Что сам-то Артемий горазд в чумные районы ходить. Хотелось Ноткину высказать все переживания по этому поводу и отругать менху за то, что тот остался без лекарства. Что сам без защитных средств бросается помогать лежащим на земле и скрюченным из-за боли людям. Что совсем не бережёт себя. Но в ответ только и смог бросить:       – Кто бы говорил.       Но Артемий всё понял – это ясно читалось в его взгляде. Даже как-то ещё ниже наклонил он голову, будто был виноват перед атаманом в чём-то. Из-за этого становилось неловко. И Ноткин поспешил предупредить Медведя, что на складах почти не осталось лекарств. А потом обеспокоенно взглянул в уставшее лицо Бураха и сказал, будто просил:       – Ты осторожнее бы. Ещё раз завалишься – на нас не рассчитывай.       – Не завалюсь.