Всё и ничего

      Это то, что было ее кузеном. Это то, что было ее возлюбленным. Худеньким мальчиком, с которым она играла, несносным подростком, который ее поддразнивал, красивым мужчиной, который обнимал ее по ночам. По-своему это существо тоже было прекрасно в своей ненасытности, дерзости, даже безумии — так можно любоваться причудливо искривленным деревом — но оно было чем угодно, только не Константином.       Почему от этого становилось только больнее?              Константин умер вдали от нее, и она даже не простилась с ним по-настоящему. Быстро поцеловала на прощание, почувствовала, как скользнули по тыльной стороне ладони его пальцы, — Константин совсем ненадолго задержал ее руку в своей, ведь они расставались на пару дней, не больше, — и только у дверей обернулась, отвечая улыбкой на его улыбку. Впервые за долгие недели она покидала его без невыносимой тяжести на сердце.       Как только притупилась боль, вернулась надежда. Константин был все еще очень слаб, раны на коже плохо затягивались, ночами его лихорадило, но он сам садился в постели, с аппетитом проглатывал бульон и пытался заводить речь о вине — «Только для укрепления сил, конечно!». Теперь, когда рядом был Катасах, Женевьева могла спокойно спать в собственной постели, но Константин все равно любил, когда вечерами она ложилась рядом, и они шептались перед сном, как в детстве.       — Интересно, что у меня получилось? — спросил Константин за день до того, как для него — для них — все кончилось.       Женевьева, уже начинавшая дремать от непривычного спокойствия на душе, с недоумением приподнялась.       — О чем ты?       Константин, до того смотревший в потолок, повернулся к ней и вдруг быстро коснулся ладонью ее едва округлившегося живота.       — Он будет похож на меня?       После той мучительной ночи Константин ни разу не упоминал о ребенке. Это малодушно радовало Женевьеву: даже одно слово могло вновь перевернуть все. Что если Константин копит в себе ненависть к нежеланному, ненужному ему бастарду? Что если хочет, чтобы она избавилась от ребенка? Женевьева и сама порой не могла понять, что чувствует и чего желает.       — Не знаю, — сказала она растерянно. — А почему тебе кажется, что будет «он»?       Думая о ребенке, она всегда представляла себе маленького Константина, но на самом деле никогда не задумывалась о том, какого пола будет дитя. Это был просто «ребенок», не сын или дочь.       Константин взглянул на нее с искренним недоумением.       — Я же д`Орсей, — заявил он без тени сомнения. — В нашей семье всегда первыми рождаются мальчики.       Женевьеве захотелось стукнуть его в плечо, поддразнить, что же будет делать столь самоуверенный господин, если у него родится девочка, но легкомысленный порыв исчез так же быстро, как и налетел. Лицо Константина по-прежнему было изможденным, изуродованным болезнью, глаза затягивала старческая мутная пелена. Он получил только передышку, а не спасение.       — Я обязательно позабочусь о вас, — Константин, поморщившись, тронул языком треснувшую губу. — Сделаю все для того, чтобы мой отец не мог заявить на него права. Хватит чуши про великий долг д`Орсеев... мы вырвемся из этой клетки!       Женевьева еле слышно вздохнула, опуская голову на подушку. Она не сомневалась, что про них с Константином давно шепчутся в Новой Серене — невозможно скрыть любовную связь в маленькой колонии, где все на глазах друг у друга. А уж когда ее живот начнет расти... Она легко может повторить судьбу Арелвин, если князь и княгиня узнают, кто отец ребенка. Они так ненавидят друг друга, что ни разу не делили постель после рождения Константина, и если он умрет, династия д`Орсеев прервется. Значит, им будет нужен наследник — а не его мать. Многих женщин материнство сводит в могилу; кого удивит, если княжна де Сарде тоже станет жертвой родильной горячки или непоправимо подорвет здоровье тяжелыми родами? Тетка знает толк в ядах.       — Я бы хотела, чтобы у ребенка был твой цвет волос... Может быть, твои руки, улыбка... Но только не твой характер! И не мой тоже. Пусть он или она станет кем-то совершенно иным.       Константин молчал так долго, что Женевьева испугалась, не обидела ли его этим заявлением. Но когда он заговорил, в его голосе вновь зазвучали шутливые нотки:       — Говорят, мы обретаем бессмертие в своих детях, хотя, наверное, мой отец предпочел бы забвение при жизни, чем продолжение во мне, если бы мог выбирать. Что ж, настало мое время испытать удачу.       Он был задумчив, хоть и шутил; должно быть, уже тогда все было решено. Возможно, ей стоило насторожиться, расспросить его — но, ничего не зная наперед, что бы почувствовала она, добившись ответа? Наверняка только надежду.              Когда оно впервые шагнуло к ней, улыбаясь губами Константина, Женевьева попятилась. Она сама тогда не поняла, что это был страх, — нутряной, физический страх животного, почуявшего рядом опасного чужака. Но улыбка «Константина» померкла, и ей тут же стало стыдно. Ее не пугали раны и язвы, но она готова отшатнуться от объятий ол он менави из-за каких-то тайных предубеждений? После того, как Константин столько лет целовал ее метку, уверяя, что не видел ничего прекраснее этого зеленого кружева под кожей?       Она заставила себя шагнуть к нему, не вырвалась, когда чужие руки накрыли ее бедра, а губы — прижались к ее губам.       — Моя счастливая звезда, — шептал «Константин» между поцелуями, — как же мне не хватало этого, как же мне не хватало тебя! Все плохое кончилось, мы будем счастливы, ты мне веришь, веришь?       Женевьева целовала его, помогала стаскивать с них обоих одежду, не могла только шептать в ответ, — но слов уже и не требовалось. «Константин» подтолкнул ее к письменному столу, и она поспешно наклонилась, прижалась грудью и животом к столешнице, — лишь бы не смотреть ему в лицо, пока смятение и стыд только нарастали, — и холодная твердость дерева оказалась приятней прикосновений живой теплой плоти.       Он не был груб; пожалуй, он был даже менее эгоистичен, чем Константин настоящий, которому подчас не хватало терпения, да и мастерства, чтобы позаботиться прежде всего об ее удовольствии, и все-таки Женевьева чувствовала себя так, словно легла под незнакомца.       Ее тело протестовало из-за каких-то мелочей — но из-за них становилось неправильным все. Изменился его запах; он целовал ее чуть иначе; говорил с другой интонацией; чуть иначе касался. Женевьева не могла расслабиться, почувствовать, что Константин, ее Константин, действительно с ней, и соитие оставило ее измученной и опустошенной. А он, счастливый, прижимал Женевьеву к себе, и целовал, и снова рассказывал, какой прекрасной станет теперь их жизнь.       Даже умерев и переродившись, он продолжал любить ее. И это знание тоже навсегда останется на ее совести. Быть может, будь у них чуть больше времени... Но ведь и тогда он уже все решил.              — Ты сам на себя не похож! — вырвалось у нее всего однажды, когда Константин отказал в помощи жителям Хикмета и Сан-Матеуса.       — А может быть, перестал быть похож на то, что нравилось всем вокруг? — заявил он в ответ. — Глупенького зайчика Константина, такого мягонького, такого беспомощного. Приятно опекать такого, правда? Ох, только не подумай, что я говорю о тебе, милая кузина, — он тут же заключил ее в объятия. — Я знаю, ты всегда была на моей стороне. Ты думаешь, наши добрые соседи пришли бы нам на помощь, угрожай нам беда? Я всего лишь отказался решать чужие проблемы, они бы разорвали нас быстрее диких тварей. Давно пора показать этим тощим старым лисам, что их зубы никуда не годятся.       И все же, должно быть, он говорил именно о ней.       Разве не этого она хотела? Чтобы Константин перестал дурачиться, выставляя себя безмозглым фанфароном, а потом еще и жаловаться, что никто его не принимает всерьез? Он перенес немыслимые страдания, заглянул смерти в глаза — разве не после такого меняются люди? Неужели втайне она мечтала остаться благоразумнейшей из кузин, которая ругает и порой дерет за уши легкомысленного мальчишку? Быть может, она лишь оправдывала какой-то «неправильностью» Константина свою досаду на него?       — Что ж, если ты так желаешь отправиться к ним на помощь... как тебе будет угодно, милая кузина! Разве могу я тебе отказать?       Но Константин сказал бы то же самое совсем иначе.              Почему он ненадолго стал собой, только когда пути назад уже не было?       — Ради тебя, ради нас! Чтобы мы наконец-то обрели свободу!       Послание мертвеца. Слова, которые Константин берег для нее, которые произнес про себя, когда, пошатываясь от слабости, брел рядом с Катасахом по лесной тропе. Которые помогли ему без страха и сомнений полоснуть кинжалом руку, соединяя свою жизнь с Тир-Фради. Ради нее. Ради ребенка. Ради их будущего.       Какой же насмешкой все обернулось.       Он протягивал ей кинжал, и чужие глаза сияли так же, как у Константина, когда они отправлялись на далекий Тир-Фради, к великанским деревьям и тварям величиной в гору, — в удивительный край, где наверняка творятся чудеса и сбываются самые смелые желания. Его улыбка была такой же яркой, как у Константина, когда он обернулся и схватил ее за руку, и спросил, помнит ли она, как рассказывала ему сказки, пока он болел?       «Ну еще одну историю, Женевьева!» — просил он каждый раз. — «Пожалуйста-пожалуйста!» А она всегда разыгрывала строгость: «Завтра. Только завтра. А сейчас — спокойной ночи...»              ...Милый принц.       Конечно, ей никогда не наглядеться на эти длинные ресницы, отбрасывающие на щеки тень. На разметавшиеся волосы — уже не золотые, но все такие же мягкие. На красивые очертания губ, в которых все еще угадывается улыбка. Ей придется уйти. Она уйдет. Ради него, ради ребенка, ради будущего. Новая история обязательно начнется завтра.       А пока что пусть Константин спокойно спит на ее коленях.