Скрытое и неистолкованное

Квентин сидел на подоконнике в пентхаусе Марины, с ногами забравшись на подушки, и не отводил взгляда от окна. Он скучал по узким улочкам Гарвардской площади, и по тёмным дорожкам филлорийских лесов, хоть и не готов был ещё себе в этом признаться. Элиот вошёл в комнату одновременно с тем, как мимо проехал припозднившийся фургончик мороженого. Помедлил, увидев Квентина, и тот слегка улыбнулся ему. Это был первый раз, как они остались наедине с тех пор, как спали их гламуры. И вовсе не потому, что они избегали друг друга. Разве что самую малость. — Привет, — мягко сказал Квентин. Ему хотелось сказать: «опять пришёл тот момент, когда ты скажешь мне, что всё это произошло не с нами и не на самом деле?», но он не стал. Как и тот Квентин, которым он был в прошлый раз. Элиот смотрел на него со звенящей пустотой в голове. Он просто не разрешал себе задумываться об этом — с тех самых пор, как вернулись воспоминания. — Привет, — так же мягко отозвался Элиот и подошёл, чтобы положить руку Квентину на плечо. Но Квентин встретил его на полпути, переплёл их пальцы и крепко сжал их. И им обоим словно стало немного легче дышать. — Я выгляну за припасами, — сказал Элиот. Он замешкался, потому что в списке припасов был алкоголь, и какая-то часть его всё ещё чувствовала себя виноватой за те далёкие 664 дня. Но другая, большая его часть, считала, что лучше себя не обманывать. Квентин взглянул на него с тревогой. — Уверен, что это хорошая идея? Магия почти на нуле, и мы понятия не имеем, что происходит снаружи. (Они и правда ничего не знали.) Но Элиот небрежно пожал плечами. — Не прятаться же здесь вечно. Квентин стиснул его ладонь. — Будь осторожен, хорошо? И Элиот обещал быть осторожным. А ещё он склонился и поцеловал Квентина в лоб, и медленно отошёл, позволив их пальцам цепляться друг за друга до тех пор, пока хватило длины руки. Он был почти у двери, когда Квентин почти набрался смелости сказать: «это всегда были и будем мы, Эл. Мы всегда будем теми же людьми, которыми были всегда. И мы каждый раз выбираем друг друга.» Но он промолчал. И следующие шесть месяцев ада каждую секунду сожалел о своём молчании, о своей трусости, пусть ему и не хватало тогда сил ни на что, даже на простое бодрствование. Вся эта беготня за монстром с лицом Элиота и его глазами, всё это привело Квентина к одной единственной мысли — «вот каким бывает настоящее отсутствие выбора, Эл». И эту мысль пришлось затолкать поглубже, повторяя про себя: «он не знал, он ничего не знал», пока оно не начало эхом отзываться внутри. Потому что. Потому что Элиот правда пытался быть осторожным. Но он не успел и на пять минут отойти, когда его настигла чужая рука на плече, и золото глаз, и Счастливое место, и дверные проёмы, и «он не знает, он же ничего не знает». И в первый раз за все их жизни, Квентин и Элиот больше не были теми же людьми, которыми были всегда. Но это уже совсем другая история. Однако, и эта, новая история тоже закончится. Её конец (и начало) будет таким: Квентин, поднимется на цыпочки, пойманный между поцелуями, и прошепчет «это мы, это всегда были мы», и Элиот, разбитый и абсолютно счастливый, стиснет его в объятия, и оба они, не в силах оторваться друг от друга, будут шептать друг другу «знаю, детка, я знаю».