an apple a day

      Чтобы стать дантистом нужно как минимум 8 лет.       8 лет с дополнительным давлением ото всех аспектов жизни, взросления, неопределенности. Все это ради небольшого помещения (клиники) в подвальном этаже здания, полного других людей, которые тоже кажется, впали в ту же пустоту.       Единственные проблески света, которые видел Юнги это утром через окна и по пути на остановку. В подвальном этаже нет окон, и единственный свет, который мог быть - это мигающие, слишком яркие и искусственные лампы на потолке.       Также там чертовски холодно, не зависимо от погоды. Даже спустя годы он все еще чувствует, как время от времени стучат его зубы, как по спине ползет дрожь и от температуры и от визга. Люди много кричат у дантистов, дети и взрослые одинаковы. Они напрягаются, бледнеют и дрожат, словно слабый лист на ветке, которая вот-вот сломается. Люди будут корчиться и дергаться, а потом могут и вовсе подать на тебя в суд. (Последнее произошло однажды, когда один ребенок хотел быть, где угодно только не в этом кресле, хотя его родители настаивали. Так, что Юнги попросил своих помощников удерживать ребенка, что оказалось слишком аморальным с точки зрения его обезумевшей матери. Последующие дни слишком утомляющие, чтобы вспоминать).       Одним утром пациент пытался ударить Юнги кулаком. Он увернулся вовремя, но шок, тем не менее, был неизбежным. Такого не происходило раньше.       Думая об этом сейчас, возможно ему стоило что-то сделать. Но он был слишком усталый из-за бессонной ночи, которая заставила его ворочаться, так что Хосок зашевелился во сне, из-за того что он едва позавтракал и из-за этого мигающего света в клинике, который нельзя было исправить сразу, потому что его график был заполнен донельзя и нет никакого окна для решения этой проблемы.       За пятнадцать минут до следующей записи, он ложится на диван, надеясь раствориться на нем, чтобы не видеть этих дурацких ярких огней, ослепляющих его. Он даже не знает, как сейчас выглядит окружающий мир, не знает село ли солнце, или может похолодало. Это странная, но мучительная форма изоляции.       Снова уставившись в потолок, он коротко, в очередной раз, задается вопросом, действительно ли это то, чего он так упорно добивался. Это то, чего он хотел, когда решил пойти по этому пути? Изоляция и отвратительные плевки?       Правда, любовь к этому пришла намного позже. Юнги пошел учиться на дантиста с единственной надеждой на то, что этого может быть достаточно для его родителей, чтобы снова принять его, что с этим он может получить хотя бы то, что они прикроют глаза на то, кто его привлекает и возможно поездку в Дэгу на ужин. Ничего подобного не происходит.       Любовь к этому приходит намного позже, но приходит. Юнги любит свою работу по большей части, но бывают моменты подобные этим, как бы редки они ни были, он все равно делает паузу, чтобы подвергнуть сомнению все, что он когда-либо делал.       Это изолирует, напрягает и внушает отвращение; это ужасно. Что он получил от изучения медицины, чтобы все это стоило того?       Хосок валится на кровать со вздохом. Юнги чувствует сладкий запах его лосьона, согревающий комнату. — Когда ты вернулся домой? — бормочет вопрос Юнги. — Около тридцати минут назад, — отвечает ему Хосок. — Некоторые пациенты забыли об их записях и сильно опоздали.       Юнги медленно моргая, открывает глаза и видит смуглые бедра на серых простынях. Он наблюдает, как Хосок бездумно размазывает лосьон по ногам и втирает его в кожу, распространяя цветочный аромат по всей комнате. Взгляд перемещается на глаза Хосока, в них появляется напряжение. Кажется, у него был трудный день, Юнги не должен беспокоить его своими мыслями. Приподнимаясь, чтобы сесть, он тянется, пока его пальцы не касаются мягкой кожи. Хосок почти не реагирует, когда Юнги проводит рукой по его ноге до бедра, хотя и придвигается ближе. Юнги прижимается губами к щеке Хосока, чувствуя как она сдвигается от улыбки его мужа. Он задерживается так с закрытыми глазами, когда чувствует это. — Ты что-то задумал? — игриво спрашивает Хосок, когда Юнги подушечкой большого пальца начинает вырисовывать круги на его мягком бедре. — Ты знаешь, мы не можем. Не сегодня. — Я просто трогаю тебя. — Шепчет Юнги, все еще близко. — Разве это неприятно? — Он чувствует, как Хосок качает головой. — Тогда дай мне продолжить.       Тогда он чувствует, как Хосок расслабляется, напряжение в его мышцах медленно спадает, его вздохи смягчаются, когда Юнги ласкает его, вдыхает его.       Легче держать эти мысли в узде вот так, легче притвориться, что все хорошо теперь, когда его чувства заняты. С его закрытыми глазами, со звуками мягких вздохов Хосок, с сладким цветочным ароматом лосьона Хосока, с кожей Хосока под его губами и его рукой, втайне Юнги надеется, что это поглотит его, как густой дым, скрывая от всех вещей, о которых он не хочет думать.       Но Хосок - это не дым. — Что-то случилось?       Вопрос застает Юнги врасплох, и все движения, кажется, останавливаются. Как он только узнал? — Ты ведешь себя так, будто ты вернулся в университет, — говорит ему Хосок, как будто он заметил вопрос, всплывающий в голове Юнги.       Они оба знают, что это значит. Ты ведешь себя так, будто вернулся в университет. Ты ведешь себя так же, как и в университете. Ты ведешь себя так же, как и когда ты был в депрессии. Ты ведешь себя так, будто у тебя депрессия. — Ничего страшного, — сначала говорит Юнги, но потом исправляется, — ничего серьезного.       Его лицо все еще спрятано в плече Хосока, прежде чем руки поднимаются, чтобы мягко оттянуть его.       Между бровями Хосока появляется глубокая складка, и именно из-за этого выражения его глаз Юнги не хотел делать из этого ничего особенного. Это просто он; он и его борьба, ничего такого из-за чего Хосоку стоит переживать.       Но Хосок переживает, и всегда переживал.       Как будто заглядывая в мысли Юнги, он улыбается, тепло и слишком ярко, когда говорит самым нежным голосом, под который Юнги может заснуть. — Да? Тебе нужны обнимашки? — Нет, — слишком резко отвечает Юнги, — мне не нужны обнимашки. — Как насчет поглаживаний живота? — Хосок все еще пытается. — Все нормально.       Нужно ли тебе побыть одному? Это не предлагаемая опция. Хосок всегда был уверен, что это не так, потом что слишком хорошо знаком с этим. Он изучил, за годы, что они были вместе, что изоляция делает с Юнги, что разум Юнги делает с ним, когда все тихо, холодно и скучно.       Хосок хмыкает, задумчивая улыбка играет на его губах, прежде чем они отодвигаются, чтобы заговорить. — Значит обнимашки, поглаживания живота, поцелуи и слова восхищения?       Юнги не нужно ничего отвечать Хосоку, чтобы тот знал, что его ответ да, пожалуйста. — Иди сюда, хен.       Если существуют звуки, которые могут замедлить сердцебиение и расслабить напряженные мышцы, то это мелодия голоса Хосока поздно ночью в их полутемной спальне. Он лег на кровать, открывая руки и ожидая, пока Юнги позволить себе упасть в них.       Он чувствует себя маленьким вот так, но в лучшем смысле этого слова. Затем Хосок приступает к делу, рука двигается под футболку Юнги, аккуратно выводя круги на его животе, губы оставляют легкие и быстрые поцелуи в щеку, затем они поднимаются к его уху, чтобы прошептать. — Все в порядке. Ты в порядке.       Нет ничего слаще этого; ничего теплее, мягче, приятнее этих простых слов. Это заставляет напряжение в горле и глубине глаз Юнги подниматься. — Ты всегда справляешься так хорошо, — шепчет Хосок, — я так горжусь тобой. Юнги не осознает, что он плачет, пока Хосок не целует его щеку снова. — Ах, какой мудак заставил моего Юнги плакать? — внезапно говорит Хосок притворно-серьезным тоном, протягивая руку, чтобы смахнуть слезы Юнги. — Как они посмели? Как они посмели сделать больно Мин Юнги? Они что не знают кто его муж? — Знаешь, его сосед по комнате отличный парень, — говорит Юнги, продолжая гладить волосы Хосока. — Однажды он целый месяц прожил на лапше быстрого приготовления и энергетиках, изучая, насколько они вредны для зубов.       Хосок смеется на это, хотя его слезы все еще текут, и его руки не перестают вытирать их с того момента, как Юнги неуклюже притянул его к себе.       Кровать Юнги слишком мала для них обоих, но это лучше чем та импровизированная на полу у Хосока, которая занимает место в комнате в которой и без того места немного. — Тебе не нужно вот так заучивать с книг, — продолжает говорить Юнги, — я знаю, что это иронично звучит, но если твои занятия заставляют тебя вот так плакать, тогда я с радостью побью все твои учебники. — Не смей, — слабо говорит Хосок, голос дрожит от икоты и смеха, — они дорогие. — Ты прав, — просто соглашается Юнги, пальцы осторожно убирают пряди волос с лица Хосока, — я бы тоже не позволил тебе бить мои учебники.       Смех Хосока вырывается только в виде мелкой икоты. У него заложен нос и начинает болеть челюсть, но непрерывный поток его слез, кажется только усиливается при мысли об учебниках, что приводит к мыслям об учебе, а затем о том, как глупо он проваливает свои промежуточные экзамены. — Тише, тише, — шепчет Юнги, осторожно и нерешительно протягивая руку, чтобы вытереть слезы Хосока рукавом свитера. — Как хен может заставить тебя чувствовать лучше, прежде чем ты потеряешь всю воду в своем организме? — Я не знаю, — всхлипывает Хосок. — Что обычно заставляет твой разум заткнуться? — Поцелуи? Не знаю, — Хосок болтает сквозь слезы, его слова больше не фильтруются и покрыты легкой истерикой. — Обычно это совсем меня затыкает. — Что, типа поцелуи в лоб? — Я не знаю, хен. — Хосок плачет, — я ничего не знаю.       Внезапно дрожащие губы прижимаются к его лбу, и атмосфера меняется. — Э-это, — Юнги заикается. Прямо как той ночью, пару недель назад, на день рождения Хосока; заикающиеся слова, дрожащие губы. — Это помогает?       Ничего на самом деле не поменялось после того первого нервного поцелуя. Они оба были слишком заняты, слишком нерешительны, слишком испуганы, чтобы что-то сделать.       Но Хосок скучает по этому. Он так сильно скучает по этому мгновению, по этому чувству. Это заставляло его грудь сжиматься по ночам, когда он улыбался в подушку и мечтал о том, чтобы ему исполнялось двадцать снова и снова. — В-в губы, — выпаливает он шепотом, тупо указывая на свои губы, чтобы было ясно. Он даже больше не плачет. — …в губы?       Так тихо, будто Юнги перестал дышать, будто двух других соседей не существует.       Прежде чем Хосок может передумать из-за того, как долго тянется молчание, Юнги берет его лицо в руки, вглядываясь в его глаза. Это серьезный взгляд, внезапно, тот взгляд, который у него обычно, когда он учится, когда он пытается что-то выяснить. Он смотрит в глаза Хосока с вопросом. — Ты хочешь, чтобы я поцеловал тебя? — спрашивает он, не запинаясь в словах, как минуту назад. Внезапно у него в груди что-то сжимается, словно Юнги каким-то образом контролирует воздух вокруг них. — Хосок-а, — его собственное имя звучит мягче с губ Юнги, и это все еще немного волнительно, даже после месяцев дележки одного и того же пространства. Это звучит лучше каждый раз, когда он говорит это, как свитер, который стирали и носили столько раз, что теперь он мягкий и домашний. — Хосок-а, — повторяет он, и Хосок осознает, что его вопрос остается без ответа. Юнги все еще смотрит на него. — Ты хочешь, чтобы я поцеловал тебя? — Сначала сопли подотри, малыш, — смеясь говорит Хосок, пока тянется за пачкой салфеток с тумбочки для Юнги. Ласковая улыбка все еще на его лице, когда Юнги громко сморкается, и она становится еще шире, когда он вынужден сказать Юнги, чтобы тот нос не натирал сильно, а то он опухнет и придется всю ночь дышать через рот. — Я просто полный беспорядок, — бурчит Юнги, позволяя Хосоку забрать салфетки и вернуть на место. — Ты не беспорядок, — отвечает ему Хосок, крепко обнимая его. — я целую только умных парней, которые делают все, что в их силах.       Затем он целует Юнги, и Юнги может чувствовать ухмылку на его губах, ухмылку от довольства собственной шуткой. Затем он снова целует Юнги, и он не останавливается до тех пор, пока рыдания Юнги не перерастают в икоту, пока его дыхание не перестает прерываться. — Спасибо, — это все что может прошептать Юнги.       Хосок морщит нос на это. — Это не то, что я хотел услышать. — Я люблю тебя, — тогда говорит Юнги, и с обожанием смотрит, как лицо Хосока расплывается в улыбке, словно он впервые слышит это от него. — Я тоже люблю тебя.