.
16 октября 2019 г., 00:59
Жизнь продолжается даже тогда, когда её в сущности нет. ©
Руки Брюс расслабленно держал в карманах белого халата, с его нижней губы свисала тлеющая сигарета. За углом тихо переругивались санитары, амбалы два метра ростом, решающие все медицинские проблемы пациентов ударом в челюсть.
— Эх жизнь, хоть за хуй держись… — Философски протянул один.
Второй исчерпывающе ответил:
— Да.
Брюс прошёл мимо, его ждал особенный пациент.
Смех выворачивал его наизнанку, как двухсторонний пиджак. Вытягивая тонкие нити сухожилий на шее в струну. Уголки губ скакали вверх, скорбные морщинки вокруг глаз, отчаянно прорезая кожу, изгибались вниз. Смех походил на сип умирающего.
— Как спалось, Артур? — Папка с личным делом тяжело упала на железный стол.
— Лучше, чем тебе, Брюси, — прохрипел Артур. Он с трудом прикурил и выпустил дым через нос.
— Что снилось? — Брюс щёлкнул авторучкой. Флек рассеянно приподнял брови.
— Это важно?..
Его мягкие волнистые волосы больше бы подошли нежному юноше с факультета средневековой поэзии. Тонкие крылья носа, будто вырезанные из мрамора — античному философу. Изящные кисти рук и длинная шея — академическому танцору. Но эти глаза… Глаза были страшнее всего, что видел Брюс в своей жизни.
Артур манерно передернул плечами, он часто вдруг впадал в жеманную женственность:
— Хватит обо мне, лучше расскажи, как прошёл твой вечер.
Брюс потушил сигарету в пепельнице из консервной банки и выдохнул последнюю струйку дыма. Следовало подыграть.
— Приготовил пасту к спагетти, посмотрел вечернее шоу по CBS, заснул на диване. Твоя очередь.
Артур глубоко вздохнул и вздёрнул голову к потолку. В белоснежном вороте больничной пижамы виднелись крылья ключиц, на них алели пятна гематом.
— После трюфелей нам подали шампанское, на киносеансе показали Трубадура из Ла Скала, а затем я спал, как убитый на шёлковых простынях…
Брюс с силой сжал авторучку. С его телосложением он больше походил на санитара, чем на врача, ручка жалобно треснула.
— Не сердись, Брюси, мы же друзья… — Он улыбается широко и лучезарно.
Остывшее тело Мистера Мюррэя оплакано и давно отдано земле. Теперь место Артура Флека в Аркхеме, теперь и навсегда.
Позавчера он кидался на Брюса, как зверь. Пытался выцарапать глаза, отгрызть нос на худой конец, кричал: «Ублюдок! Мразь! Я убью тебя и всю твою семью! Клянусь, и никто меня не остановит! Ненавижу! Я тебя ненавижу, слышишь!»
Брюс знал, кого Артур ненавидел на самом деле. Он ненавидел весь мир. Весь мир персона куда весомее Брюса, поэтому он не обижался.
Родившись в семье мэра Готэма и избрав своей профессией медицину, он выслушал множество оскорблений в кругу семьи. А оскорбления родных — лучшая прививка от ранимости.
На следующий день Артур смотрел в одну точку пустым взглядом. Его губы шевелились, но он с трудом мог связать два слова. Его накачали под завязку.
— Я раньше часто представлял, как Мюррэй пожимает мне руку… Обнимает меня… — Он почти не моргал. — В сущности, мне было нужно так мало… — Артур с детской растерянностью поднял взгляд на лечащего врача: — Почему всё так?
— Ты хотел познакомиться с Мюррэем? — Брюс знал, что нет. Просто за годы работы в Аркхеме его душевная мышца атрофировалась, и разговоры о чём-то личном, интимном вводили его в эмоциональный ступор.
— При чем здесь Мюррэй? — Артур искренне удивился, будто сам не произносил его имя секунду назад. — Я говорю о любви.
Есть такая французская сказка, в которой чудовище томится в оковах своего жуткого облика и ждёт, когда его кто-нибудь полюбит.
Сегодня Артур курит и идёт на диалог. В его глазах тлеют угольки большого пожара.
Теперь я знаю, я существую.
— Абсурдность жизни не должна тебя так расстраивать, Брюси, в ней есть своя страшная прелесть. Ты только подумай, сколько всего не зависит от нас! Сколько вещей происходит вне зависимости от наших желаний, планов, усилий и даже способностей!
— Это снимает ответственность? — Брюс приподнял одну бровь. Он думает, что должен ненавидеть или презирать пациента ещё чуть больше.
Артур разводит руками.
Вечером на городские улицы хлынул дождь. Он залил все вокруг сахарной глазурью: гладкие панцири капотов машин и крыши домов мокро сияли в желтом свете фонарей.
Флек бесстрашно стоял под дождем. Его одежда успела прилипнуть к худым бокам и стать тяжелой, пока одна из медсестёр скучающим голосом не прохрипела в трубку: «Доктора Уэйна в пятый корпус, пожалуйста…»
— Эй, псих, — санитар с лицом, обещающим нарушение человеческих прав, помахал Артуру рукой, — внутрь зайди!..
Выходить под дождь никто не хотел, дождь защищал Артура.
— Ты глухой? — Санитар расставил руки, будто для объятий, — Эй!
Когда Брюс преодолел сто сорок пять ступенек, направляясь из одного крыла Аркхема в другой, санитары успели скрутить Артура и бросить лицом в мокрый газон.
Артур визгливо смеялся, пока его за ворот рубашки волокли в сторону дверей.
— Ну разве не чудесный мир, ну разве не лучший из возможных! — Сквозь смех восторженно распевал он. — Ах, как это мило и чудесно!..
Брюс почувствовал, как у него трясутся руки в карманах белого халата. Они с медсестрой склонились над пациентом, внимательно всматриваясь в его перекореженное смехом лицо.
— Электротерапия, — скучающе вынесла приговор сестра.
Брюс опустился на колени. Почти библейский сюжет, подумал он, прижимая к широкой груди мокрое исхудалое тело.
— Как же так Брюси, — завывал Джокер, впиваясь зубами в его плечо, — как же так…
Его волосы были на ощупь такими же мягкими, как и на вид. Острый позвоночник и рёбра легко прощупывались сквозь мокрую ткань, он вздыхал и завывал навзрыд, он был переполнен до самых краев. И слова нашлись сами собой. Будто сердце Брюса изголодалось по человеческой эмпатии.
Дерьмо случается, весь мир отражается в чайной ложке вверх ногами потому, что так оно и есть. Он говорил что-то про тёмный час перед рассветом, и о счастье в простейших вещах, о том, во что сам давно не верил, но во что стоило бы…
Сартр сказал «Ад — это другие», и был не прав.
Ад — это мы.
