Summertime, and the livin' is easy

— Есть кое-что повыше справедливости! — Ого! — Сказал З. — Говорите, я вас с удовольствием послушаю. Внимание, господа! Так что же выше справедливости? — Да что угодно, — отвечаю. — Ну, а если более конкретно? — Если более конкретно — милосердие. ©

...политический форум пройдёт в эти выходные в холле Готэм-сити, лидеры левых и правых будут присутствовать при обсуждении вопроса о «мусорных забастовках в городе», мэр и вице-президент торговой компании HBC возглавят дебаты. По предварительным данным, администрация города готова выделить около трёх миллионов долларов на решение проблемы с загрязнением улиц, но окончательное решение вопроса будет принято в эти выходные… — Пепел падает на штаны. Брюс лениво почесал бровь и кивнул в сторону Артура. За неделю они выкуривали месячное производство табачных фабрик Reynolds и Lorillard. Артур нервно дернул плечом, пародируя голосом изнеженные интонации аристократов: — Не я стираю себе одежду. Брюс хмыкнул. Не поспоришь. Приёмник трещал проржавевшими радиоволнами, либерал-демократы вели давний джихад с националистами («Чума на оба ваших дома*», сквозь зубы однажды процедил Артур), всё шло своим чередом. — Тебе нельзя здесь находиться, — Артур капризничал с самого утра. — «Комната отдыха» для психов, а не для медперсонала! Брюс удивлённо вскинул брови: — Кто тебе сказал? Брюс не похож на других докторов, ему поебать чуть больше, чем остальным. Артур отвернулся. Его пятка, одетая в мягкий больничный тапок, начала отбивать бешеный ритм. Артур был разным. То наивным и открытым, как дитя, то злобной тварью, то хитрым и по-женски кокетливым, или, как сегодня, нервным и уставшим. Брюс с интересом наблюдал смену психологических декораций. Артур напоминал рыбу, бестолку бьющуюся об лёд. Удобные, только на вид, кресла в «комнате отдыха» пропахли никотином. Почти каждый вечер они проводили здесь с тех самых пор, как Брюс стал новым лечащим врачом главной знаменитости Готэма, значит уже почти три недели. — В спальне очень холодно, — жалуется Артур. — Когда включат отопление? Без сарказма Брюс говорит: — Летом согреешься. — Летом? — Его колено перестаёт прыгать, он затихает, будто пытается что-то вспомнить. Да, когда розы цветут сочными кустами, когда воздух пахнет мёдом и солью, мошкара гудит где-то близко над землёй в высокой траве. Зимой забываешь, какое лето, летом забываешь о зиме. — Тут всегда одно время года. — Артур мрачнеет. На его лицо будто накинули чёрную вуаль. «Не к добру» — думает Брюс. Он уже вытаскивал из бедра две ручки, с размаху загнанные только с виду худой и изящной рукой Артура. — Чего тебе от меня нужно? — Артур зло кинул окурок на пол. — Столовая для врачей и сестёр на другом конце здания, какого черта ты все ещё здесь! — Отдыхаю, как и ты. — Брюс встречал истерики пациентов, как огромный утёс девятибалльный шторм. Рот Артура перекашивает от злости: — Это не отдых, — выплевывает он. — Я отбываю срок. Однажды Брюс принёс на осмотр вместо папки с личным делом эклер. Артура сковала страшная робость, весь сеанс он молчал, баюкая пирожное в руке. — Каждую ночь закрываю глаза и представляю, что я не здесь… — Артур поднял вверх руку с зажатой между пальцами сигаретой и описал дугу. — Нам только и остаётся мечтать. Ложь — не порок, лгать полезно. Брюс не пытается выправить искаженную мораль Артура, он уже давно не лечащий врач, скорее участливый наблюдатель. Он читал Артура, как книгу, сопереживал ей и кусал локти в догадках, чем же она закончится. Найти в больничных стенах что-то, помимо белых накрахмаленных простыней, пресной еды и депрессивного отчаяния сложно, но Артуру удаётся. На следующий день в комнате отдыха Брюс застает его с выбеленным лицом. Белила скрывают черты лица непроницаемой маской, на длинных ресницах осела белая пыль. — Тебе идёт, — Брюс не врёт. Артур кокетливо вздергивает бровь: — Твои комплименты — всё для меня, Брюси. — Но придётся смыть, ты же знаешь правила. — Заставь меня, — холодно бросает Флек и прикладывает сигарету к губам. Он сидит с ровной спиной, худой, угловатый, изящный, с такими невыразимыми глазами, от взгляда которых тошно. Брюс задумчиво трёт трехдневную щетину, от пальцев пахнет дымом костра и никотином. — Если увидит сестра, будет хуже, — предупреждает он. Ты взываешь к голосу разума, Брюс? Серьёзно? Артур не шевелится. Он уже всё сказал. Тогда Брюс подходит ещё чуточку ближе и наклоняется вперёд, опираясь руками о подлокотники кресла: — Что ты хочешь, чтобы я сказал? — Брюс тоже устал. Он живет в том же мире, что и Джокер, и вкушает плоды с тех же деревьев. — Что я должен сделать? Губы Артура чуть подрагивают. Их контур под гримом едва различим: — Ударь меня, — он широко улыбается: — обычно так делают все. Люди — дикобразы, бредущие в тумане на вершине горы. Им холодно, они жмутся друг к другу… и колют друг друга своими иглами. ** Его губы на вкус маслянистые, как извёстка. Тёплые, нетронутые. — Не трогай меня!!! Это больше походило на вопль. Артур выпрыгнул из кресла, как черт. Его вытянутая рука с раскрытой ладонью тряслась мелкой дрожью. — Не смей играть со мной, — его голос охрип от страха. — Не смей… Брюс подошёл медленно. Он знал, что делать, будто спланировал все очень давно. Момент кристальной ясности, один на десятки лет. — Да ты спятил… Трудно целовать Артура, он извивался в руках, пытаясь увернуться, но с каждой секундой все меньше, меньше, и меньше… Брюс прижался губами к холодному виску и прохрипел на грани слышимости: — Ты мое чудовище. — Брюси… — Испуганно простонал Флек. Происходило что-то невероятное, Брюс переворачивал новую страницу врачебной практики. Артур Флек дрожал от страха перед неизведанным. Радиоприёмник передавал старый блюз, покрытый сеткой рваных помех: <i>

Summertime, And the livin' is easy So hush little baby Don't you cry… But till that morning There's a'nothing can harm you***