Пепельный путь

Красная Гора содрогается до основания: в глубинах ревет пламя, стены крепости стонут, а пол ходит ходуном. Приходится замотать лицо обрывком рукава, но раскаленное марево все равно обжигает, заставляя задыхаться. Аландро догадывается о причинах происходящего — что бы ни случилось с двемерами, Красной Горе это не пришлось по нраву, и теперь, в гневе, она выплескивает на обидчиков потоки лавы и пепла. Будь трижды проклят Кагренак, убедивший своего короля выстроить город вплотную к жерлу. Какие бы чары ни защищали Бтуангтув, не стоит проверять их прочность. Здравый смысл велит убираться отсюда побыстрее, но долг привычно берет верх. Ашхан где-то там, внизу, и Аландро найдет его живым или мертвым. Он отказывается думать, что в любую минуту по коридорам может хлынуть огненный поток, а амулет божественного вмешательства остался рядом с телами павших соратников, срезанный в битве. Чем глубже он спускается, тем громче гул, перекрывающий рев вулкана: если к мерным перестукам механизмов привыкнуть можно, то от этого назойливого звука хочется зажать уши — слишком он похож биение сердца, на песню, хочется, заслышав ее, просто пойти навстречу, прикоснуться к величайшему из чудес… — О, Азура, — шепчет Аландро, сбрасывая морок усилием воли. — Защити. Он спускается ниже: то там, то тут лежат опустевшие двемерские доспехи, вмиг лишившиеся хозяев, иногда подаются груды окровавленных тряпок, в которых с трудом узнаются мантии тональных архитекторов. Идти становится невмоготу, но Аландро упрямо переставляет ноги, его ведет одно: он должен найти ашхана. И он находит. Зал огромен. Высокие своды, кажется, могут проделать дыру в Обливион, здесь может уместиться вся крепость целиком. В центре взирает на него пустыми глазницами маска из двемерита. Медный бог, чудовищный автоматон, насмешка над богами. Части конструкции уходят вниз, видно только покрытое лесами отрешенное лицо. Воистину, хвала Азуре, что двемеры не успели завершить свое создание! Взгляд не может охватить его целиком, голова снова кружится, и Аландро пытается сосредоточиться на том, что важно. Ашхан. Индорил Неревар Мора сидит между двумя бассейнами с лавой, опершись спиной на переплетение труб. На коленях его — церемониальная маска. Та самая, что еще год назад король Гномо-Орк примерял с громким хохотом на пиру, шутливо сокрушаясь, что теперь понадобится отрастить третий глаз, иначе зачем на лбу дыра. Нашел ли он свою смерть от рук ашхана или исчез вместе со своим народом? Теперь неважно, эта маска все, что от него осталось. Неревар ранен, лицо и смятые доспехи почти сливаются с буйством алого и золотого вокруг. Но он жив, ничто больше не имеет значения. Аландро щурится, пытаясь понять, куда делся тот, кто должен быть рядом. Он не заметил тела, когда шел сюда, значит, первый гулахан где-то здесь. Не упал же в лаву — нелепая смерть для одного из мудрейших меров. Ворин Дагот действительно никуда не исчез — он лежит неподалеку: на спине, повернув голову к ашхану. На руке его надета причудливая двемерская перчатка. Гул перекрывает слова, но даже так понятно: разговор не из приятных. — Ты не можешь говорить всерьез… — доносится обрывок фразы. — Ашхан, — зовет Аландро, подходя ближе. Оба вздрагивают, смолкая, будто не замечали его до этого. — Смотри-ка, выжил, — хрипит Дагот. Он покрыт кровью с ног до головы, будто выкупался в ней. — Чем порадуешь нас, юный Сул? Доспех на груди Неревара вдавлен внутрь и разорван, но пугает не это. Взгляд — ашхан смотрит так, словно видит впервые, словно верный щитоносец несет угрозу. Это было бы оскорбительно, но кто знает, с чем этим двоим пришлось столкнуться. Сражаться с тем, кого считал другом — никому не пожелаешь такой горькой доли. Аландро может сказать многое: и про бой с Пепельным королем, и про исчезновение двемеров, и что за стенами крепости извергается Красная гора, но выдает почему-то нечто несуразное: — Ашхан, прости, я не уберег твой щит. Долгие мгновения смотрят они на него, а потом начинают хохотать. Дагот хватается за горло, давясь смешками пополам с хрипом, а из взгляда Неревара наконец исчезает тень, он откидывает голову назад и содрогается в смехе. — Это ничего, — говорит он. — Со щитами у нас проблем не будет, можем хоть крепость себе из них построить. Аландро неловко улыбается, смущенный и обрадованный одновременно. Он сказал глупость, но если этим двоим стало легче — пусть. — Уверен, у тебя была веская причина, юный Сул, — усмехается Ворин Дагот. В глазах его смертная усталость, но он находит в себе силы шутить. — Какая-нибудь героическая, где ты, взмахом щита уничтожил полчище врагов, но тот не выдержал. — Почти так, гулахан, — Аландро сухо улыбается в ответ, не желая, чтобы смех перерос в насмешки. — В бой внезапно вступили норды. Мы не были готовы. — Эти отродья! — Подожди, друг мой, — вновь прерывает ашхана Дагот. — Судя по тому, что твой щитоносец здесь, наши сумели с ними справиться. Аландро кивает в ответ, нехотя добавив: — Я видел Вивека, прежде чем прийти сюда. Он вернулся к войскам, когда… двемеры исчезли. — Лорда Вивека, — с нажимом поправляет Неревар, словно не услышав последних слов. Словно только непочтительное обращение его и волнует. — Твоего гулахана, ашхан. — Аландро упрямо поджимает губы. Величать двуличное отродье гуара «лордом» он отказывается даже под страхом смерти. Так же, как никогда не зовет Альмалексию госпожой, лишь «женой моего господина», чем неизменно вызывает ее гнев. «Стань мудрее, — всплывают в разуме давние слова Дагота. — Твоя горячность погубит тебя. Ты выражаешь свою неприязнь слишком явно, это приведет к тому, что Неревар прогневается и изгонит тебя. Что бы ты ни видел, что бы ни думал, это его друг и его жена. Его консулы. Хочешь уберечь его от предательства? Держись ближе и стань мудрее». Аландро украдкой косится на первого гулахана и получает кривую усмешку в ответ: не он один вспоминает тот разговор. — Юный Сул слишком много общается с кочевниками, — нарочито небрежно бросает тот. — Но нам стоит вернуться к тому, что важно, друг мой. Ты понимаешь, что это, — он поднимает вверх руку в перчатке и со хрустом сжимает пальцы, — и все остальное нужно уничтожить. Сейчас. Пока никто не знает об их существовании. — Я тебя услышал, Ворин. Но ты не единственный мой консул, — Неревар упрямо встряхивает головой. — Стоит спросить всех. Мы оба можем упускать что-то, а они помогут составить полную картину. — Собираешься подвергнуть их верность испытанию? Думак не устоял. Думак, наш друг и наш брат, — Дагот снова повышает голос и хрипит сильнее. — В нем ты был уверен. Вспомни, к чему это привело! Неревар выпускает маску Гномо-Орка из рук и медленно начинает подниматься, Аландро в тот же миг оказывается рядом, придерживая шатающегося ашхана. — Я помню и то, что их советы спасли нас всех, друг мой. О, неужели можно быть настолько слепым? Он уже открывает рот, чтобы возмутиться: великий вождь своего народа не имеет права быть наивным, но наталкивается на бешеный взгляд Дагота. «Молчи, — словно велит тот. — Молчи, это не твой спор!» — Мы придем сюда вместе и все решим, — Неревар тяжело стоит, опираясь на Аландро и упрямо делает вид, что поддержка ему не нужна. Ворин Дагот остается лежать, просто смотрит, стиснув зубы, в глазах его такое же гуарье упрямство. — Меня ты, как я понимаю, с собой не берешь. — Нет, друг мой, — лицо Неревара неуловимо смягчается. — И это не потому, что ты не можешь идти, а мой щитоносец не дотащит нас обоих. Взять с собой это… я не могу. Оставить здесь — тоже. Ты единственный, кому я могу доверить инструменты. Единственный, кому я верю как себе. — И что мне мешает воспользоваться шансом и утопить их в лаве, пока тебя не будет? — иронично спрашивает первый гулахан. Но даже Аландро знает — он так не поступит: — Путь не близкий, — встревает он торопливо. — Красная Гора гневается. Снаружи наверняка все залито лавой, и войскам пришлось отойти. — Видишь? Инструменты могут помочь нам остановить извержение. Неважно, кем они были созданы, если могут послужить благому делу. — Если на то будет воля Хортатора, — сипит Дагот, скрываясь под маской непроницаемой высокопарности. — Смиренный слуга лишь смеет просить его прежде позаботиться о себе, прежде чем собирать совет, ибо раны его тяжелы, а никто не позаботится о своих подданных лучше, чем здоровый правитель. — Ворин. — И смееет ли смиренный слуга надеяться, что Хортатор прибегнет к совету владычицы нашей, если слова консулов заронят сомнение в душе его? — Ворин, прошу тебя. В голосе ашхана усталость, едва прикрытая укоризной. Он опирается на Аландро все сильнее, можно почувствовать, как накидка тяжелеет от крови. И Ворин Дагот сдается: прикрывает глаза, с бесконечным терпением вздыхая. — Иди, — говорит он тихо. — Клянусь Королевой Ночного Неба, жизнью моей и моей верностью, что сам не воспользуюсь инструментами и не подпущу к ним ни живых ни мертвых, пока ты не решишь иначе. Сюда не войдёт никто, кроме тебя. Возвращайся. Я буду ждать. В голосе этом столько безнадёжности, что Аландро вдруг делается страшно. Но он должен позаботиться об ашхане, а гулахану Дома Дагот придётся остаться одному, среди мира огня и золота. Аландро ведёт едва переставляющего ноги Неревара пустынными коридорами, молча, слушая тяжёлое дыхание и стараясь не упасть. Где был его разум? Нужно было подобрать амулет тогда, сейчас не пришлось бы идти пешком и гадать, не заберёт ли Азура своего избранника раньше срока. — Ашхан, — наконец решается разрушить молчание он. — Двемеры исчезли все? Это правда? — Да. Мне жаль. Целый народ, обманутый вместе со своим правителем. Но все по воле Азуры и благодаря ей. Нежелание говорить об этом столь явно, что Аландро решается: — Я лучше расскажу о нордах. И рассказывает о Пепельном Короле, о безнадежной битве, о смерти товарищей, даже о копьё Вивека, который спас его, если подумать. А когда заканчивает, Неревар кажется ожившим, будто ноша, которую он взвалил на себя там, у сердца Мертвого Бога, стала немного легче. — Да ты герой, — с гордостью произносит он. Аландро слабо улыбается в ответ. — Герою полагается награда. Я знаю, какая обрадует тебя. Кроме нового щита, разумеется. Я поговорю с Эндусом. Он не откажет столь доблестному воителю в руке любимой дочери. Тем более, её жених исчез вместе со своим народом. Вспышка счастья, такая яркая, что ослепляет, сменяется глухой тоской. Как велик соблазн согласиться, ведь слова ашхана удивительно перекликаются с собственными мыслями. Но нельзя. — Я сварю зелье. Оно пригодится тебе. И попав под чары сияющего золота её глаз он произнёс непоправимое. То, что так долго вынашивал в сердце. — Я буду сражаться рядом с ашханом. Так яростно, что предки в Лунной Тени содрогнутся. И когда ашхан пожелает наградить меня, попрошу твоей руки. Он не откажет. Аландро думал, она улыбнётся в ответ, ведь он так хорошо все придумал. Осталось лишь выжить и проявить себя. Но прекрасное лицо вдруг замкнулось, исказилось в гневе и презрении. Букет полетел на землю, а тёмные косы едва не хлестнули по лицу, когда она уходила, бросив ледяное: — Дочери Дома Дагот не побрякушки, чтобы просить их в награду. Это он и повторяет ашхану, забывшись. Шестой Дом горд без меры. Горды дети его, возвысившись, к недовольству других, кто только и ждёт, когда первый консул оступится. Когда можно будет найти малейший повод для обвинения. Уже слышен шёпот о том, как близки были они к двемерам. Но ашхан тихо смеётся, покачнувшись. Аландро приходится ненадолго привалить его к стене, чтобы перевести дух. — Это она сказала? Не слушай. Ворин прав, ты слишком много общаешься с эшлендерами, они смотрят на такие вещи иначе. Но вы оба слишком молоды, у тебя будет возможность все объяснить, когда вернёшься. Уверен, она ждёт тебя. И вы оба можете быть счастливы. — А счастлив ли ты, ашхан? — нет рядом Ворина Дагота, чтобы удержать Аландро от горького вопроса, который многие сочли бы оскорблением, бросающим тень на несравненную драгоценность Ресдайна. Но не может быть ашхан столь слеп, пригрев змею на груди. Но тот, на удивление, понимает все правильно. — Я? Ах вот ты о чем. Альмалексия стала мне другом, соратником и советником. Наш брак служит благу Ресдайна. Я доверяю ей и уважаю ее. А любовь… Я слишком люблю Ресдайн, чтобы променять на него эфемерное чувство. Моя жена вольна в своем сердце, пока это не мешает общему делу, — спокойно отвечает Неревар и тут же оговаривается. — Разумеется, у вас обоих все иначе. И это хорошо. А что до счастья… я буду безмерно счастлив, когда наконец смогу стащить с себя эти доспехи. В них дышать нечем. Их ждет долгий путь наверх, но почему-то теперь идти гораздо легче.