A special bond

— А как это — приручить? — Это давно забытое понятие, — объяснил Лис. — Оно означает: создать узы. (с) “Маленький Принц”, А.Сент-Экзюпери

Дни вроде этого Квентин не любил. Мир словно злился на него: прятал вещи, развязывал шнурки, уводил из-под носа нужный поезд — всем своим поведением сообщал, что Квентину здесь не место. У него в принципе были проблемы с ощущением себя на своём месте, но в такие дни — особенно. С самого утра он несколько раз давил в себе желание потянуться за антидепрессантами, вспоминая, что не затем с таким трудом с них слезал. Поэтому кое-как отсидев пары и умудрившись ни с кем не заговорить, Квентин отправился на долгую прогулку в парк, а вечер решил закончить в любимом баре — с пивом и потрёпанным томиком «Филлори и далее». В баре, впрочем, он быстро скис. Обычная его способность отрешиться от толпы на этот раз не сработала, и теперь Квентин чувствовал себя как никогда одиноким. Джулия, увлечённая новым бойфрендом, где-то пропадала, с Элис он при расставании поссорился так, что сомневался, что она ещё когда-нибудь с ним заговорит. Сейчас бы пригодились всякие студенческие знакомые и приятели, но Квентин с первого курса так настойчиво от них отгораживался, что к третьему о нём уже и думать забыли. «Ну и кто в этом виноват, сынок?» — спросил бы отец, будь он сейчас рядом. Но и с отцом Квентин уже давненько не созванивался. Глотнув горьковатого пива, Квентин со вздохом открыл книгу и почти моментально провалился в текст. Вот где ему всегда были рады, так это в сказочной стране. Сага «Филлори и далее» насчитывала десятки томов и представляла собой настоящий культурный феномен. Квентин ценил её в том числе за то, что сколько бы лет ему ни было, как бы паршиво он себя ни ощущал, мир Филлори дарил ему покой и удовлетворённость. В интернете поговаривали, что Филлори существует или существовала когда-то на самом деле. Однажды Квентин рискнул согласиться с этим вслух — и заработал полугодовую терапию, которая окончательно отбила у него охоту хоть когда-нибудь делиться личным. Уже через пару страниц Квентина охватило знакомое тепло. Он улыбнулся, чувствуя, как напряжение этого дурацкого дня постепенно покидает тело, и углубился в чтение. Но мир, видимо, сегодня был особенно зол на Квентина, потому что спокойно почитать ему не дали. — Эй. — Кто-то чувствительно хлопнул его по плечу. Квентин поднял голову и увидел перед собой смуглого темноглазого парня в свободной цветастой рубашке. В вырезе на груди виднелась целая куча цепочек. — Квентин Колдуотер? — спросил парень, окинув его каким-то скептическим взглядом. — Да. А вы?.. — Отлично, пойдём. — И парень бесцеремонно схватил Квентина за рукав и потащил за собой. — Никуда я с вами не пойду! — дёрнулся, вырываясь, Квентин. Он сидел довольно далеко от барной стойки, но, может быть, если закричать, он привлечёт внимание охраны? Парень вроде не казался бандитом, хотя вид у него был... опасный. Господи, ну ему-то чем Квентин не угодил? — Да пойдём, чего ты, — закатил глаза парень. — На улице поговорим. — Я не... Но парень всё же ловко ухватил Квентина за руку и потащил сквозь толпу. Квентин заозирался, пытаясь привлечь к себе внимание, но на них ровным счётом никто не смотрел. Будто их и вовсе не было в баре. — Что происходит? — спросил Квентин, когда они очутились в тёмном переулке за баром. — Вам нужны деньги? Так у меня их нет. И вообще, может вы меня с кем-то пере... — Да заткнись ты, Эмберовы рога! — зашипел парень, так и не отпустив его. А затем вдруг ухмыльнулся, глядя на книгу в руке Квентина — выбираясь со своего места, он не подумал ни о сумке, ни о телефоне, зато книгу успел схватить. — Хочешь в Филлори? — Какого чё... — начал было Квентин, а в следующую секунду мир вокруг завертелся, и его рвануло куда-то вверх. Когда он снова ощутил твёрдую землю под ногами — через пару мгновений или часов? — то сразу понял: он больше не в Нью-Йорке. Вокруг не было ни высоток, ни привычного шума города; свежий воздух пах лесом и был такой вкусный, что дыхание перехватило. — Добро пожаловать в Филлори, — хохотнул парень. Ну, точно псих. Квентин осторожно оглянулся, пытаясь понять, куда бежать, но парень добавил всё с той же ухмылкой: — Наверх посмотри. Квентин отчего-то послушно задрал голову и замер, не веря глазам: в небе серебрились две луны. — Не может быть, — выдохнул он, зачарованный красотой. Звёзды, ярким бисером блестевшие на чёрном полотне неба, совершенно точно не были земными — Квентин не узнавал ни одного созвездия. — Что... Где мы? — Я же сказал — в Филлори. — Филлори не существует, — машинально ответил Квентин и изо всех сил себя ущипнул. Было больно — и обидно, потому что парень в ответ на это заржал. Может, ему подсыпали что-то в пиво, и это такой приход? ЛСД или... — Да ничего тебе не подсыпали, придурок, — словно прочитав его мысли, фыркнул парень. — Но ты мне надоел. Он свистнул, и из леса выступила... Стража? По крайней мере, вооружённые копьями и мечами люди в золотистых доспехах походили именно на неё. Они ловко окружили Квентина, и, не успел тот опомниться, набросили верёвку ему на запястья и потянули за собой. — Эй! — запротестовал Квентин, но безуспешно — его никто не слушал. В бок предупреждающе упёрлось острие копья, и Квентин послушно замолчал. Что бы это ни было — сон или галлюцинация — оно было слишком реалистичным, и это пугало. Он обернулся в поисках своего похитителя, но того и след простыл. Квентина потащили по широкой лесной дорожке. Как он ни пытался задавать вопросы, ответом ему были лишь не слишком дружелюбные тычки в бока да дерганье за верёвку. Через несколько минут лес расступился, и Квентин увидел перед собой... замок. — Чтоб я сдох, — выдохнул он ошеломлённо, разглядывая искрящиеся в лунном свете белые стены. Это был, несомненно, Белый Шпиль, легендарный замок из книг о Филлори, который, видимо, существовал в этом мире... этой галлюцинации или что это вообще было. Вид открывался просто потрясающий, и остаток пути туда Квентин только и мог, что пялиться, открыв рот. Увы, в замке ему даже толком осмотреться не дали: провели наверх по шикарной мраморной лестнице и впихнули в какую-то комнату. Она очень смахивала на декорации к «Игре Престолов», и Квентин только понадеялся, что в кадре не появятся Ланнистеры. Однако вместо Ланнистеров к нему вышел плотный усатый мужчина и, холодно улыбнувшись, сказал: — Добро пожаловать в Филлори, Квентин Колдуотер. Я Тик Пиквик, дворцовый распорядитель, моя обязанность сегодня — подготовить тебя к церемонии Дарения. — К-какой ещё церемонии? — выдохнул Квентин, таращась на него во все глаза. — Это правда Белый Шпиль? Как я здесь оказался? Кто... Пиквик взмахнул рукой, и Квентин смолк, понимая, что не может вымолвить и слова. Будто... будто его заколдовали, да. Прекрасно. — Тебя выбрали в подарок Верховному королю, Квентин. Это большая честь, поэтому веди себя подобающе. Тебе принесут одежду; вымойся и надевай. Король любит, когда ему соответствуют. Свои земные вещи бросай в корзину. Будь готов, когда я вернусь. Он выскользнул за дверь, и Квентин остался стоять посреди комнаты, по-прежнему немой и с верёвками на запястьях. Ох-ре-неть. — Не обращай внимания на этого чванливого павлина, — произнёс насмешливый голос у Квентина за спиной. — Вокруг одни недоумки, честное слово. Квентин торопливо обернулся, разглядывая своего незнакомого доброжелателя. В дверях стоял высокий худой парень — по-настоящему красивый, темноволосый и кудрявый. А ещё он мягко улыбался и держал в руках стопку одежды. Квентин уставился на него умоляюще, беспомощно шевеля губами, и парень сочувственно цокнул языком, подходя ближе. — И зачем эти крайние меры? Постой минутку, малыш, я помогу, — он шепнул что-то, хитро повёл пальцами, и Квентин понял, что снова может говорить. — Так-то лучше. Дыши, Квентин, — посоветовал парень, развязывая на нём путы, и Квентин кивнул, пытаясь следовать совету. — Можешь задавать свои вопросы. Только по одному за раз. — Это правда Филлори? — выдохнул Квентин раньше, чем успел подумать. — Не галлюцинация? — Если я скажу «нет», разве это поможет? — улыбнулся парень, и Квентину невольно пришлось признать, что он прав. — Меня зовут Элиот. Я буду сегодня твоим камердинером. Помыться можешь там, — он махнул рукой на незаметную дверь за спиной и обвёл Квентина медленным взглядом, от которого стало тепло, несмотря на обстоятельства. — Не бойся, красавчик. Здесь тебя никто не обидит. — Все похитители обычно так говорят, — пробормотал Квентин, расстёгивая молнию на толстовке. Парень улыбнулся, наблюдая за ним с явным одобрением. — Ладно, допустим, это не сон. Тогда кто сейчас правит в Филлори? Парень забрал у него толстовку со штанами и мечтательно прикрыл глаза. — Наш чудесный Верховный Король, конечно. — Какой-нибудь древний старик? — с опаской уточнил Квентин, борясь с футболкой на пути к указанной ему двери. Обтекаемость ответа его несколько напугала. Камердинер Элиот за его спиной отчётливо хохотнул. — Скоро сам узнаешь. Скажу только, что тебе очень повезло, Квентин. — Что-то не верится, — уныло протянул Квентин, вставая под струи горячей воды, и на десять минут погрузился в пучину отрицания, надеясь, что когда выйдет из душа, то окажется, что он в своей квартире в Нью-Йорке, а последняя пара часов ему просто приснилась. Когда он вернулся в комнату, завернувшись по уши в мягкую белую простыню, Элиот торопливо свернул и сунул в карман что-то, похожее на маленькое зеркальце. — Как раз вовремя, — промурлыкал он и потянулся к первой бесформенной тряпке. — Иди сюда, я помогу тебе одеться. Под его руками странное одеяние немедленно приняло форму, легло мягкими красивыми складками, лаская кожу прохладным шёлком. Квентин послушно крутился, куда Элиот велел, и только заправлял периодически за ухо ещё влажные непослушные пряди. — И что, мне придётся чистить королю туфли и выносить ночной горшок? — спросил Квентин. — Так ведь полагается в рабстве? Элиот позади бархатно засмеялся. — Ты не раб, ты — подарок. — И в чём разница, если меня удерживают против воли? Элиот замер, задержав ладони у Квентина на плечах, но ничего не ответил. — Это правда происходит со мной, — произнёс Квентин, наконец, разглядывая себя в высоком зеркале. — Я всегда верил в Филлори, но никогда не думал, что буду прав. Я никогда не бываю прав, вся моя жизнь тому доказательство, я же просто одинокий неудачник, который... Элиот осторожно сжал руки у него на плечах, прерывая поток бессвязных фраз. Странным образом, это подействовало успокаивающе.. — Твоя настоящая жизнь только начинается, Квентин, — первый раз с начала их краткого знакомства голос Элиота звучал по-настоящему серьёзно. — Просто позволь себе в это поверить, и ты больше никогда не будешь одинок. Квентину очень хотелось поверить — без оглядки, как в детстве. Если папа говорил, что под кроватью нет монстра, значит, его там нет, и можно не бояться. Вот только Квентину давно было не пять, а жизнь довольно часто щёлкала его по носу. — Ну же, приободрись. — Элиот развернул его лицом к себе и легонько встряхнул. — Всё будет хорошо. Он отошёл на шаг и вдруг достал из кармана платок, подбросил в воздух и принялся быстро выписывать пальцами витиеватые фигуры. Квентин помимо воли завороженно уставился на действо. Платок на его глазах сложился в птичку, похожую на фигурку оригами. Она сделала круг по комнате, а потом села на ладонь Элиоту. Он взмахнул свободной рукой, и птичка превратилась в изящную брошь. — Держи. На счастье, — Элиот протянул её Квентину, и тот неловко принял, разглядывая усыпанные переливающимися камешками перья и тёмные бусинки глаз. — Вы... все в Филлори колдуете? Элиот улыбнулся и развёл руками. — Этот мир пропитан магией, малыш. Ты тоже скоро почувствуешь это. Квентин уже чувствовал — едва уловимую дрожь силы, звенящей в воздухе. Впервые за вечер его начало немного отпускать, и ураган мыслей в голове потихоньку унимался. — Мне пора, — Элиот отступил к двери, вскинув ладонь в прощальном жесте. — Мы ещё увидимся? — выпалил всё же Квентин, не сумев удержаться, и тот пожал плечами. — Всё может быть, малыш, — улыбнулся он напоследок и закрыл за собой дверь. *** Если комната, где его готовили к этому вечеру, показалась Квентину декорацией дорогого сериала, то главный королевский зал вышел прямиком из сказки. Светлый, как днём, он полнился людьми и непонятными существами, звенел музыкой и переливами смеха. День рождения короля здесь праздновали, словно самый желанный и долгожданный праздник всего народа, это чувство витало в воздухе, и Квентин ощущал его дыхание, не смотря даже на собственную отчаянную нервозность. Маленькая брошка на рукаве отчего-то помогала справиться с собой, но руки у Квентина, связанные мягкой веревкой, всё равно дрожали, пока его вели к центру зала. Ещё утром он давился невкусным кофе в своей крохотной комнатке, тоскливо размышляя о серости жизни, а теперь в эту несчастную жизнь вдруг хлынула река сияющих красок, унося его неведомо куда. От одной этой мысли голова шла кругом. Квентин всё ещё ждал, что этот странный сон рассеется, что слова камердинера окажутся просто странной шуткой. Не бывает такого, чтобы пришельцы из других миров не становились в книге главными героями. Не могло быть такого, что его, Квентина, просто украли, вырвали из привычной жизни ради того, чтобы втиснуть в роль второстепенного персонажа. Толпа расступилась перед стражей, открывая путь к трону, и Квентин застыл на месте. На постаменте, к которому вела череда широких ступеней, среди цветов и зелени на троне восседал... Камердинер. Тот самый парень, который помогал ему одеваться и подарил волшебную птичку. Только простую дворцовую ливрею «камердинер» сменил на изящный камзол и широкий обруч короны, сияющей красными и чёрными камнями. Но улыбался он так же: мягко и слегка насмешливо, склонив кудрявую голову к плечу. — Марго, — позвал кого-то король Элиот, пока Квентин пялился на него с раскрытым от удивления ртом, — не обманула, чертовка. — Когда это я тебя обманывала? — рассмеялась очень красивая девушка, раскованно расположившаяся на соседнем троне. — С днём рождения, красавчик. Только будь добр, обожди с распаковкой до конца празднования. Квентин только теперь заметил и её, темноволосую, тоненькую, и заметался взглядом между ней и королём. Оба они, волшебно прекрасные, улыбчивые, казались ненастоящими, всё это всё больше казалось Квентину сном или бредом — вот только верёвки на запястьях были даже слишком настоящими. И твёрдые руки стражи, которые сняли с него эти веревки и настойчиво подтолкнули вперёд, прямо к ступеням у тронов. Квентин испуганно дёрнулся, мотнул головой, пытаясь отбросить с глаз назойливые пряди, и вдруг понял, что гомон вокруг утих: все люди и нелюди в зале, теперь следили взглядом за королём, который уже спускался по каменным ступеням. Квентин тоже смотрел на него и взгляда не мог отвести. Послушно шагнул ещё ближе, когда Элиот подозвал его небрежным жестом, и оказался с королём лицом к лицу. — Не бойся, — улыбнулся Элиот и протянул к нему руку, отвёл упрямую прядку, упавшую на лицо. — Теперь ты дома, Квентин Колдуотер. В звенящей тишине зала Элиот расстегнул Квентину ворот рубашки, открывая горло. Его пальцы, тёплые и ласковые, скользнули по шее, погладили Квентина по ключицам, а губы короля зашевелились, беззвучно шепча что-то на незнакомом языке. Квентин смотрел на него, заворожённый, а потом вдруг дрогнул всем телом, когда от чужих пальцев по горлу разлилось мягкое густое тепло, такое приятное, что Квентин даже зажмурился, смакуя его, умоляя нежданную ласку задержаться ещё немного. А Элиот взял его за подбородок, властно и твёрдо, приподнял к себе и прижался к губам поцелуем. Это было так сладко, так медленно, что у Квентина закружилась голова, словно у пьяного; Элиот целовал его, обняв за талию, словно в тысячный уже раз, а вовсе не в первый. И Квентин принимал поцелуй, сладко вздрагивая от каждого движения губ, и невольно вздохнул, когда Элиот вдруг отстранился, улыбнулся хмельно и вскинул руку в театральном победном жесте. Зал вокруг них взорвался криками, люди вопили, восхищённые магией короля, а Квентин стоял и не мог отвести от него, такого нахального и уверенного, потрясённого взгляда. Элиот взял его за руку, прямо там, посреди толпы, и широко улыбнулся: — Добро пожаловать в Филлори, малыш. Квентин сглотнул сухим горлом — и понял вдруг, что тепло, растёкшееся от пальцев Элиота, никуда не делось. Осталось на коже мягким отпечатком прикосновения. Под пристальным взглядом Элиота, который словно только и ждал его реакции, Квентин дотянулся свободной рукой до горла, ощупал шею и под пальцами ощутил тонкую вязь прохладного металла. Элиот сжал его руку, потянул за собой и подвёл к колонне, которую сразу же опутали вязкие серебряные нити, смешались водоворотом в узкое глянцевое зеркало. — Нравится? — спросил Элиот, оттягивая ворот его рубашки, и улыбнулся собственному отражению. — Тебе ужасно идёт. Горло Квентину теперь плотно охватывал тонкий резной ошейник, словно сплетённый из тонких витых листьев и лоз. Не давил и не собирался душить, но отчего-то Квентину всё равно стало трудно дышать, и к щекам прихлынула краска. Как он помнил из книг, Филлори всегда находила новые способы удивлять. *** Праздничный ужин походил на декорации к фантастически красивому фильму. Квентин никогда в жизни не видел таких яств: весь стол был заставлен дивными фруктами, мясом и овощами всех сортов, какие только можно представить, и на вкус всё это превосходило самые смелые ожидания. Как оказалось, Квентин сам не заметил, как проголодался, до тех пор, пока не набросился на еду. Его посадили за королевский стол, у трона Элиота, и король посматривал на него с улыбкой, словно никогда видел человека со здоровым аппетитом. Но в его собственных глазах Квентину виделся голод, не имеющий ничего общего с едой. Элиот смотрел так, словно раздевал взглядом, и у Квентина мурашки по коже бежали, стоило вспомнить недавний поцелуй. Его никто не целовал... Так. Никто никогда так на него не смотрел, и теперь Квентин невольно улыбался Элиоту в ответ, неловко вгрызаясь в очередное блюдо. Эти улыбки, терпкое и сладкое вино, атмосфера праздника, счастливый гомон вокруг — всё это кружило Квентину голову так сильно, что в какой-то момент он с удивлением осознал, что почти не думает о доме. Серому Нью-Йорку, давящему, душному одиночеству и тоске не было места в Филлори, и Квентину даже стало казаться, что вся его прошлая жизнь была дурным сном. И только теперь он очнулся от кошмара в яркой реальности. *** Элиот завёл Квентина в комнату и затворил за ними тяжёлую дверь. Комната была залита мягким светом нескольких десятков свечей, расставленных тут и там, и воздух отчётливо пах прохладным весенним вечером. Квентин вдохнул этот запах полной грудью и тут же почувствовал, как закружилась голова. — Пьянит, не правда ли? — мягко спросил Элиот, расстёгивая пряжку на плече, и пару мгновений спустя тяжёлый расшитый плащ волнами опал к его ногам. — Кажется, ты понравился Филлори. Иначе чем объяснить волшебство этого дивного вечера? Квентин только кивнул, не находя слов. Элиот подошёл к нему, и Квентин тихо выдохнул, когда пальцы короля коснулись его щеки. За пределами шумного многолюдного зала все события сегодняшнего дня начали оживать в памяти, на Квентина медленно накатывала тревога, неизбежная и жуткая, но Элиот гладил его по щеке большим пальцем, и Квентин закрыл глаза, оттягивая неизбежное. — Не бойся, — прошептал Элиот ему в губы, поцеловал, и это было не так, как в тот, первый раз. Теперь Элиот целовал его мягко, скользил языком между губ, и Квентин млел от этой ласки, отчётливо чувствуя, как отступают сомнения. Важнее всего было то, что Филлори существовала на самом деле. И была ещё слаще, ещё прекраснее, чем Квентин когда-либо представлял. Стоя в самом сердце этого волшебного королевства, Квентин целовался с королём, укравшим его как игрушку из чужого мира, и чувствовал себя так, как никогда раньше не бывало. Словно кто-то вернул ему частицу души, давным-давно вырванную с мясом. — И где ты был всю мою жизнь, Квентин Колдуотер, — промурлыкал Элиот, оторвавшись от его губ, и Квентину стало горячо и стыдно, словно Элиот каким-то образом прочитал его мысли. — Пришёл в себя? — Да, — выдохнул Квентин и тут же замотал головой, неосознанно вцепившись в королевское одеяние, — то есть, нет, я должен быть в ужасе, меня выкрали — среди бела дня! — околдовали, и с тобой мы знакомы всего несколько часов, и все вокруг считают меня твоей собственностью, и Филлори существует на самом деле, и... Элиот засмеялся и накрыл его губы пальцами. — Я помогу, если помолчишь немного. — Квентин поспешно закивал, окончательно запутавшись в собственных ощущениях. Элиот пригладил ему волосы лёгким жестом, словно делал так уже сотню раз, и, взяв Квентина за руку, потянул за собой. Остановились они у окна, выходящего прямиком в дворцовый сад, и Квентин невольно залюбовался на бесконечное зелёное полотно, расцвеченное сказочными мерцающими фонарями. Элиот встал за ним, его рука легла Квентину на талию, привлекла к себе, а другая потянула голову на плечо. Стоять так оказалось тепло и неожиданно уютно: Квентина никогда так не обнимали, и он с удивлением ощутил, как паника постепенно тает в тепле этих ласковых рук. — Дыши, Квентин, — посоветовал Элиот, а сам потянул с его плеча хитрое одеяние, погладил кожу, которая тут же покрылась мурашками удовольствия. — Дыши и слушай меня. Когда мы встретились, ты сказал, что всегда верил в Филлори, — Квентин смущённо кивнул, вспоминая весь тот нервный бред, который нёс во время подготовки к церемонии, — и теперь здесь — твой дом. На Землю ты больше не вернёшься, — от голоса Элиота вдруг повеяло холодом, словно предупреждением, и его пальцы сжались, подтверждая слова, — но ты скоро поймёшь, что твоё место здесь. Всегда было, и всегда будет. Ты теперь мой, — от вкрадчивого нежного шёпота стало горячо, и Квентин зажмурился, когда руки Элиота распустили завязки на его штанах. — И я знаю, что тебе понравится быть моим, Кью, — от ласки этого имени у Квентина закружилась голова, а от твёрдой хватки на вставшем члене он застонал, не успев удержаться, загорелся жарко, вжимаясь в Элиота спиной. — У меня нет никаких сомнений. У Квентина их отчего-то тоже не было. Краем сознания он пытался поймать мысль о неправильности происходящего, но она ускользала, как ускользали и остатки его собственной сдержанности. У короля Элиота были ловкие пальцы и умелый рот — он целовал Квентина так, словно тот действительно ему принадлежал. И ласкал с чувством и нежностью, заставляя буквально плавиться от каждого прикосновения. Квентин не запомнил момент, когда начал отвечать. Пальцы зудели от желания прикоснуться в ответ, и он торопливо расстёгивал пуговицы на чужом замысловатом одеянии. Элиот смотрел на него тёмным взглядом, в котором плясали смешинки. Квентин не понимал, откуда его тело знает, как действовать — он никогда не был с мужчиной, никогда раньше не хотел. Но сейчас его вело даже не желание, а какая-то странная жажда. Словно он высохнет, если сейчас же не почувствует рядом чужое горячее тело. В голове не осталось ничего, кроме этой жажды, и когда Элиот толкнул его на кровать, Квентин упал на мягкие подушки и, тяжело дыша, посмотрел на Элиота снизу вверх. — Я помогу тебе расслабиться, — промурлыкал Элиот, стягивая с плеч камзол, пошевелил пальцами, и Квентин гулко сглотнул, завороженный блеском перстней. — Знал бы ты, как тебе идёт мой ошейник, — Элиот поставил колено на постель и склонился над Квентином, погладил его по горлу. Квентина до костей пробрало от этой простой ласки. Ведомый одними инстинктами, он дотянулся и осторожно снял с кудрявой головы тяжелый венец, освобождая из плена буйные кудри. — Нравится то, что ты видишь? — негромко спросил Элиот, нависая над ним, накрыл ладонью член Квентина, заставляя сладко вздрогнуть всем телом. — Нравится то, что чувствуешь? — Да, — прошептал он, не в силах отвести взгляда от красивого лица. Пальцами свободной руки Элиот плёл в воздухе паутину... заклинания, должно быть — по крайней мере, Квентин так подумал, глядя на сноп синеватых искр, которые вспыхивали и гасли в полутьме. Тело и правда расслаблялось. Ушло напряжение из плеч, перестала болеть голова; хотелось смеяться от внезапной лёгкости всего происходящего. Не удержавшись, Квентин подался бёдрами вверх, и Элиот понятливо усилил хватку. Сам он, статный и волшебно красивый, уже тоже был возбуждён. Квентин хотел увидеть его целиком. И Элиот, словно услышав его мысли, развязал собственные штаны. Белья король, конечно же, не носил, и Квентин коротко выдохнул, увидев его член — тоже красивый, как и он сам, с бордовой влажной головкой. У Квентина даже рот наполнился слюной, а пальцы Элиота вдруг сладко сжались на его собственном члене, заставляя коротко вскрикнуть. — Если бы не знал обратного, предположил бы, что ты точно знаешь, чего хочешь, — бархатистым низким голосом произнёс Элиот, перебирая пальцами, — ты так смотришь, мой сладкий, словно желаешь сожрать меня целиком. Чего ты хочешь? — Я не... — Квентин облизнул губы. — Не знаю. Он хотел всего и сразу: прикоснуться, почувствовать Элиота всем собой, в себе — желание одновременно казались простыми и ясными и сложными, всплывающими из самых глубин сознания. Квентин хотел бы принять всё, что Элиот ему предложит, и эта мысль, казавшаяся совсем недавно пугающей, сейчас была единственно верной. Он вскинул на Элиота умоляющий взгляд, и тот медленно опустился сверху, навалившись желанной тяжестью. Выдохнул Квентину в шею и тихо сказал: — Я о тебе позабочусь. От этих слов стало горячо и... Странно легко, словно так и было нужно. Квентин осторожно обнял Элиота за шею, запустил пальцы в тёмные кудри, шалея от ощущений — Элиот словно перегружал все его чувства разом. Горячие губы на горле, руки на животе и на члене, сладкая тяжесть, вжимающая в постель — Квентин таял и ёрзал, всё больше загораясь с каждым мгновением. Оба они как-то оказались совсем без одежды, и Квентин всхлипнул, когда Элиот взял оба их члена в ладонь, прижал друг к другу, одновременно лаская чувствительное местечко у Квентина под ухом. — Тебе нравится, — мурлыкнул он, скользнув второй рукой Квентину по бедру, по внутренней стороне, медленно и мягко надавил ему под коленом, — вот так, мой милый Кью, поверь, это тебе тоже понравится. Я чувствую, какой ты отзывчивый, как соскучился по самой обычной ласке, — Квентин только заскулил, выгибаясь под его руками, — я дам тебе всё, что захочешь, вот увидишь, такой сладкий... Его горячий и низкий шёпот вместе с лаской уверенных пальцев напрочь выносили Квентину последние мозги. Было сложно сохранять здравый ум, да Квентин и не пытался. Следующие полчаса или целую вечность превратились для него в клубок из горячего дыхания, уверенных движений, давления внутри, сладкого и томительного, жарких поцелуев и удовольствия — такого яркого, какого он никогда в своей жизни не испытывал. Элиот был волшебным. И дело тут вовсе не в магических трюках. В себя Квентин приходил долго, волнами. Сначала услышал, как Элиот щёлкает пальцами, и тело словно окутывает приятная прохлада. Затем он устроился рядом, привлекая Квентина к своему плечу, крепкому и уютному. Его пальцы перебирали волосы на загривке Квентина, касаясь ошейника, и это простое движение снова вызывало огонек внутри. Квентин балансировал на грани яви и сна. Он все ещё не мог до конца осознать, что Филлори — настоящая. — Спи, — шепнул ему Элиот, коснулся губами виска, и Квентин послушно прикрыл глаза. — Все разговоры подождут до завтра. Квентин, даже если бы и хотел, вряд ли способен был на внятную беседу. Его переполняло удовольствие, покалывало в кончиках пальцев, и в этой сытой сладости Квентин тихо вздохнул и позволил себе провалиться в сон. Успев пообещать себе, что завтра обязательно всё выяснит. Обязательно. Первым делом. *** Утром Квентин проснулся свежим и выспавшимся, как никогда. Открыл глаза, потянулся и, только увидев рядом улыбающегося короля Элиота, вспомнил, где находится. — Так это не сон, — выдохнул он, для верности ещё раз крепко себя ущипнув. — Нет, — покачал головой Элиот. — И хорошо, если ты скорее это осознаешь. — Меня похитили, — выдохнул Квентин. — Забрали прямо из бара. Так... так нельзя. Элиот недоумённо выгнул бровь, и Квентин сглотнул, тут же ощутив на шее ошейник. — Я... твой раб теперь? — Подарок, — поправил Элиот. — Я тебе уже говорил. — Рабство вне закона. Я... я хочу уйти. — Квентин дёрнулся было и покраснел, осознав, что совсем обнажён под уютным большим одеялом. Взгляд Элиота потемнел, и ошейник чуть дрогнул, напоминая о себе. — Мы в Филлори, Кью. Отсюда нельзя просто «уйти». Мне жаль, если ты расстроен, но скоро ты поймёшь, что именно здесь твоё место. Квентин упрямо покачал головой. Это всё было настоящим бредом. Элиот взял его за подбородок, вынуждая посмотреть на себя. — Разве тебе было плохо вчера? Разве не понравился ужин и то, что было после? Квентин облизнул пересохшие губы. — Ты ведь околдовал меня? Я точно чувствовал прикосновение магии. — О, мой милый, — хмыкнул Элиот, — можешь не верить, но я тебя не околдовывал. То заклятие было баловством, оно лишь сняло барьер стеснительности. Вчера ты делал то, что подсказывало тебе тело, а не разум. И разве тебе было плохо? Квентин помолчал. Он мог бы соврать Элиоту — и себе заодно — но не стал. И всё же... — Ты не сможешь вернуться, — повторил Элиот. — Но здесь ты будешь счастлив. У тебя будут все книги Филлори, лучшие яства из окрестных миров, целый дворец в распоряжении и моя компания. Взамен я прошу лишь доверять мне и быть верным в ответ. Ты будешь счастлив здесь, Квентин Колдуотер. Ибо Филлори приняла тебя. Элиот поцеловал его, мягко и неторопливо, и Квентин сам не заметил, как закрыл глаза и стал отвечать. Под заклятием или нет, но тело отвечало на движения короля, и скоро скрыть его желание не могло даже одеяло. — Вот и славно, — шепнул Элиот, скользнув ладонью ему между ног. И так началась жизнь Квентина в Филлори. *** — Добро пожаловать в королевскую библиотеку, — провозгласил Элиот, разводя руки, и Квентин сейчас готов был простить ему что угодно, даже ловкую попытку улизнуть от обещанного разговора. Потому что они стояли посреди огромного зала, полного тысяч и тысяч книг на гигантских полках от пола до потолка. Книг по магии. А ещё по истории, экономике, географии и всему остальному. Настоящие филлорийские книги о Филлори, а не фанатские подделки, которые Квентин когда-то упорно выискивал и скупал в интернете в тщётной надежде найти какую-нибудь лазейку в свой волшебный мир. А волшебный мир взял — и нашёл его сам. — Я ненадолго, — промурлыкал Элиот и бегло поцеловал Квентина в висок. — Развлекайся, малыш, я буду в соседнем зале. Он и правда вышел в ближайшие резные двери, и Квентин остался один. Ошейник на его шее слегка нагрелся, самую малость, как было каждый раз, когда Элиот оставлял его одного. Это тепло было похоже на его хватку — властную, но нежную, и Квентин провёл по кромке ошейника кончиками пальцев, свыкаясь с новыми ощущениями. И вдруг понял, что в первый раз с момента похищения за ним никто не следил. Кроме него, в библиотеке никого не было. Квентин огляделся и бочком выскользнул в незаметную дверь по правую руку, с колотящимся сердцем прошёл по длинному коридору, по следующему, пересёк длинный высокий зал. Все они пустовали, и стражники в дверях не обращали на Квентина никакого внимания. Чем дальше он шёл, тем сильнее волновался, но никто не торопился его преследовать. Только ошейник пульсировал мягким теплом. Не останавливаясь, Квентин перебирал в памяти строки из книг о Филлори: насколько большим был замок, когда по нему ходили Джейн и Мартин, как он был устроен — и как из него выбраться. Выглянув из очередного окна, Квентин невольно хмыкнул: кто бы мог подумать, что когда-нибудь ему в жизни пригодятся выученные наизусть детские книжки? Нереальность происходящего снова навалилась тяжёлым грузом, но Квентин стряхнул это ощущение, усилием воли заставив себя вспомнить о том, что важнее выбраться. Паниковать можно будет потом. Он шёл уже минут десять, должен был пройти это крыло замка насквозь, и дверь в конца очередного коридора очень напоминала ту самую, которую Пловер описывал как выход на винтовую лестницу во двор. Квентин схватился за кольцо, потянул на себя, проскользнул за дверь и... Никакой лестницы за ней не было. А была библиотека. Те же высокие полки, та же резная дверь, за которой Элиот вёл какие-то свои переговоры. Квентин ошарашенно привалился к двери, провёл пальцами по ошейнику, который снова вернулся к мягкому спокойному теплу. Невозможно. Должно быть, он в какой-то момент не туда свернул, или замок немного изменился со времён написания книг. Но это всего лишь значит, что нужно поменять маршрут, верно? Квентин сжал кулаки и решительно вышел из библиотеки через новую дверь, на четыре стойки дальше. Новая торопливая прогулка по коридорам и залам привела его к очередной двери, за которой снова оказалась библиотека. Квентин опёрся руками на первую попавшуюся полку и попытался успокоить колотящееся сердце. Ему ничего не угрожало. Нужно было только разобраться, как себя вести, и только. В крови горел адреналин и неверие, а ещё — себе Квентин мог в этом признаться — горячее счастье: никогда ещё он не чувствовал себя главным героем приключения, а теперь оно происходило с ним, по-настоящему. Если только всё это не было бредовым сном, в который он провалился на койке в психиатрической больнице — и забыл о том, как туда попал, забыл обо всём, кроме дурацкого бара, дурацкого индуса и... И Филлори. Квентин потряс головой. Нет. С ним всё в порядке, точно. Просто это наверняка заклятие. Он тронул ошейник, чувствуя, какой тёплой стала кожа, из которой тот сделан, и подумал об Элиоте. Тот, словно услышав его мысли, вынырнул из ближайшей двери. — Соскучился? — Он тронул Квентина за плечо и коротко поцеловал в щёку. — Библиотека заколдована? — спросил Квентин. — Это же Филлори, — хмыкнул Элиот. — Здесь всё пропитано волшебством. А если ты о закольцованности пространства... То так зачарована не только библиотека. — Чтобы я не мог выйти, — горько произнёс Квентин. — Негоже тебе болтаться в одиночку за стенами дворца, — покачал головой король. — Хоть Филлори и приняла тебя, ты здесь по-прежнему чужой. А я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось. — И поэтому лишаешь меня даже глотка воздуха? Не говоря уже о моём родном мире. — Ты лукавишь, Кью, — жёстко сказал Элиот, качая головой. — И сам это понимаешь. Самым обидным было то, что король был прав. Сколько бы Квентин ни спрашивал о Земле, думал он о ней далеко не так часто, как должен был. Он не скучал по отцу или Джулс, а Филлори настолько зачаровала его своей необычностью, что он готов был потратить годы на её изучение. Ему хорошо жилось во дворце. Элиот приносил ему книги — а теперь показал и библиотеку — рассказывал о магии. Еду здесь подавали такую, что у Квентина глаза разбегались, и он краснел под довольным взглядом Элиота. А вечерами тот приходил в его постель, и Квентин каждый раз умирал, чтобы родиться заново. Оказалось, что он не знал про секс ровным счётом ничего. Элиот открывал ему такие грани, о которых он не подозревал. Квентин не знал, что в нём самом сидит такая глубинная жажда прикосновений, поцелуев, горячего тела и умелых рук. Он ничего не мог с собой поделать, но едва Элиот касался его или просто смотрел особым взглядом, его охватывало безумие. А ещё они разговаривали — долгими вечерами, когда Элиот возвращался с очередного приёма, основательно заскучавший и измотанный бесконечными желающими выразить своё восхищение. Они садились у камина — Квентин на время забывал даже про свои книги, из которых в течение дня вообще не вылезал — и проводили вечерние часы за негромкими разговорами. Элиот рассказывал о филлорийских обычаях и истории, о своих подданных, союзных и враждебных соседях, и Квентин жадно впитывая всё это, не мог перестать пялиться на чудесную улыбку короля, на его блестящие в свете камина глаза и ловкие подвижные пальцы. А иногда они просто лежали на шкурах, голова к голове, наслаждаясь теплом, и молчание между ними тоже было уютным и лёгким. И, пусть Квентину и сложно было признаться в этом даже себе, привыкнуть к жизни в Филлори оказалось гораздо проще, чем можно было ожидать. И он был бы, пожалуй, счастлив, если бы не возвращался время от времени мыслями к Земле. И к отцу. Но время шло, и эти образы становились всё более смутными: иногда это здорово пугало, и Квентин, просыпаясь среди ночи, выползал из постели и до утра сидел над книгами, которые в сложных формулах объясняли, как работает магия. Искал что-нибудь, связанное с ошейником, а под утро прятал книжки на дно сундука под одежду и возвращался в постель раньше, чем Элиот успевал проснуться. Так и шли дни, один за другим, плавно сменяя друг друга, и Квентину всё больше казалось, что никакой другой жизни у него и не было. *** — Тебя не хватятся? — осторожно уточнил Квентин, потянул за поводья, чтобы ехать наравне с Элиотом. — Марго справится один день без меня, — махнул рукой Элиот, пряча лицо и кудри под низко надвинутым капюшоном, — ты заслужил вылазку в город, Кью, а я определённо — передышку от бесконечных дворцовых дел. Квентин с самого утра пребывал в возбуждённом состоянии. Элиот впервые позволил ему выйти за пределы дворца, и пусть их вылазка была полутайной — Элиот не хотел брать стражу и не желал быть узнанным, — Квентин смотрел по сторонам огромными глазами, пытаясь впитать в себя как можно больше. Ему выдали послушную лошадку, и хотя прежде он никогда не ездил верхом, всё оказалось далеко не так страшно, как ему сперва представлялось. Лошадка слушалась малейшего движения и шла за вороным жеребцом Элиота, периодически помахивая хвостом. Филлори продолжала удивлять. Какое-то время они ехали через лес, пронизанный солнечным светом, падающим сквозь листву, но вскоре деревья закончились и впереди показалась первая деревушка. Маленькие аккуратные домики словно сошли со страниц книги. Люди здесь громко переговаривались, смеялись, ходили по своим делам; они с Элиотом ехали через главную улицу, и их приветствовали радостными взмахами рук. На площади была ярмарка, и Квентину хотелось получше её рассмотреть, но Элиот вёл его дальше, прочь из деревни. И скоро Квентин понял, почему: впереди показался настоящий город. Здесь домики уже были больше, и улицы шире, а копыта лошадей скоро бодро зацокали по каменной мостовой. Квентин вертел головой едва не сворачивая шею, и наверняка выглядел взволнованным туристом, но это его сейчас не слишком волновало. Люди на улицах грелись на солнце, у домов играли детишки, и молодые девушки махали проезжающим всадникам, не отвлекаясь от своих дел. Где-то вдалеке играла музыка, весь город утопал в зелени, и в воздухе чувствовалось что-то невероятное, заставляющее сердце трепетать от восторга. Наверняка это была магия. Квентин никогда ещё настолько не верил, что оказался в Филлори, как посреди улицы этого волшебного городка. Элиот притормозил их лошадей у небольшого дома с широкой вывеской «Золотая рыбка», и Квентин с любопытством принялся разглядывать деревянный узорчатый фасад. — Добро пожаловать в лучшую таверну Лотта, — усмехнулся Элиот, жестом призывая Квентина спешиться вслед за собой. — Вино здесь не очень, впрочем, как и во всей Филлори — не чета вашим земным, что поделать, — а вот сидр делают божественный. Они зашли в небольшое помещение, сплошь выполненное из дерева, и тут же окунулись в гомон и суету посетителей. Элиот увлёк его за столик в углу, и перед ними тут же материализовалась девушка... официантка? — Что будете? Сразу скажу: суп дня не удался, как Мелиса над ним не колдовала, — без предисловий начала она. — Но Джак на вечер готовит рульку, так что если голодные, советую обождать. Ну и пиво... — Нам бы вашего чудесного сидра, с ревенем, — мягко перебил Элиот. — А, ну это всегда пожалуйста. Она растворилась в толпе выполнять заказ, а Квентин вопросительно взглянул на Элиота. — Часто здесь бываешь? — Я? Впервые зашёл, — усмехнулся тот. — Надеюсь, слухи про сидр не врут, очень давно хотел его попробовать. — А почему раньше не был тут? — удивился Квентин. Элиот пожал плечами. — Из дворца не так уж просто вырваться, чтоб ты знал. Да и пить в одиночку я не люблю. Квентин едва удержал готовый сорваться с языка вопрос «Почему один-то». За то недолгое время, что он жил во дворце, Квентин редко видел Элиота с кем-то. Нет, вокруг него постоянно крутился придворный народ и Марго, но всё свободное время он тем не менее проводил с Квентином. Ему-то казалось, это просто сиюминутная прихоть, которая скоро пройдёт, но... Квентин смотрел, как Элиот с искренним любопытством разглядывает всё вокруг, как осторожно пробует сидр и блаженно закатывает глаза — тот действительно оказался очень вкусным, как смеётся над мимолётно отпущенной официанткой шуткой. Сейчас он меньше всего походил на пресыщенного жизнью короля. Вместо этого Элиот выглядел сейчас обычным человеком, зашедшим в выходной в бар — точнее, вовсе не в выходной. Но Квентин отлично знал, каково это — мучительно желать передышки и прогуливать важные занятия, работу и встречи ради нескольких часов бездумного молчания наедине с бокалом. Вот только он никогда не думал, что подобные чувства могут быть знакомы его прекрасному королю. — Что-нибудь перекусить? — девица-официантка (Квентину правда стоило освежить в памяти, как они правильно назывались в антураже Филлори) вернулась к их столу, покачивая бёдрами, и склонилась к Элиоту, наполняя его кружку. — Не надумали? Квентин, спрятавшись за своей кружкой, почувствовал странное раздражение, подметив, как девушка улыбается, и как её пышная грудь почти вываливается из подвязанного на талии платья. — Рулька звучит неплохо, — улыбнулся в ответ Элиот, своей мягкой улыбкой, и девушка склонилась к нему ещё ближе, едва не касаясь пальчиками его руки. — Как пожелаете, — голос у неё тоже изменился, из небрежного стал бархатным и льстивым, как и манеры. — Вы не из наших мест, сударь? Не нужно ли вам показать окрестности, как стемнеет? Квентин чуть не подавился, сделав слишком большой глоток. Девица очевидно знала, с кем говорит — он видел до этого, как она шепчется у стены со стайкой других девушек, показывая на Элиота пальцем. — Милорд, — Квентин осторожно заговорил, привлекая к себе внимание, но Элиот глазами приказал ему замолчать. Взгляд его скользнул с лица Квентина на стол и на его, Элиота, кисть — и Квентин с удивлением понял, что камень на его одном из его перстней, прозрачно-серый, теперь налился густой туманной синевой. — Ограничимся рулькой, — прохладно произнёс Элиот, оторвав взгляд от перстня, и махнул рукой. — На этом всё. Девушка огорчённо вздохнула и убежала, оставив их за столом в странном молчании. Квентин хотел было задать вопрос, вертящийся на языке, но Элиот улыбнулся, уложил подбородок на сцепленные пальцы и спросил: — Как тебе сидр? Сидр, признаться, был действительно обалденным. Как и рулька, которую очень быстро принесли. Квентин ел, поглядывая на Элиота, но тот, казалось, и не вспоминал о случившемся. Что ж, Квентин был не тем человеком, кто станет насильно лезть в чужие личные границы. Взамен он делал то, ради чего король, собственно, его и взял: развлекал. Полвечера они потратили на дискуссию о литературе — Элиот волшебным образом был начитан и по части земных авторов, затем — спорили о том, стоит ли позволять филлорийцам заключать браки с говорящими животными. В частности, медведями — «и ты просто видел бы того громилу, Кью. Он хоть и держит придорожный трактир, а пьет за десятерых. Вот как такому отдавать в жены приличную филлорийку?» Квентин так увлёкся, что осознал, как много прошло времени, только когда Элиот мягко накрыл его руку своей. — Нам пора. Иначе Марго будет рвать и метать, а ты, поверь, не захочешь видеть её в гневе. Тут Квентин был с ним солидарен. Обратно они ехали уже на закате, большей частью в тишине. Квентин переваривал впечатления от сегодняшнего дня, надеясь, что это не последняя их прогулка. Элиот пребывал в задумчивости. — Скажи, Кью, — спросил вдруг он. — Ты был счастлив на Земле? Квентин вздрогнул, переведя на него взгляд. «Конечно», — хотел ответить он, но вместо этого помялся и признал: — Не уверен. Я... вообще не тот человек, которого стоит о таком спрашивать. Иногда мне кажется... кажется, что я нигде не буду счастлив. Вопреки обычному, эта мысль не вызвала грусти. Элиот не стал расспрашивать, лишь кивнул понимающе и повел лошадь дальше. Квентин бросал на него взгляды, замечая, как он поглаживает один из своих перстней — тот самый, который волшебным образом менял цвет. В замок они вернулись уже в полной темноте, и Элиот провёл их по цепочке извилистых коридоров, прикрыв невидимостью — Квентин крепко держался за его руку, чтобы случайно не попасться на глаза дежурным патрулям. А потом свалился на постель, едва успев скинуть пропылённую одежду. И только успел заметить, проваливаясь в сон, что Элиот выскользнул за дверь — видимо, успокоить Марго. Король вернулся к нему той ночью — Квентин не знал, во сколько, только почувствовал, как проминается матрас, и как знакомое уютное тепло прильнуло сзади. С самого похищения — это слово всё ещё казалось ему странным и неуклюжим — Квентин не спал так сладко, как в эту ночь. Ему снились сны о будущих путешествиях, в которых он рука об руку с Элиотом шествовал по землям Филлори, а люди махали им и выкрикивали их имена. *** Следующий день рождения короля наступил внезапно — несмотря на то, что весь замок несколько недель гудел предвкушением и подготовительными работами. Коридоры и залы буквально зацвели, увитые зеленью: Квентин выскользнул из королевских покоев рано утром, чтобы перепрятать свой подарок, и успел помешать целому десятку стражников волочь огромные блюда с кухни. Прижимая к себе небольшую коробочку, Квентин вернулся в покои и сунул её под кровать, в уголок между ножкой постели и сундуком с одеждой. Элиот зашевелился на своей половине постели и сладко потянулся, зевая. — Доброе утро, ваше величество, — шутливо позвал Квентин, садясь на постель, — готовы к большому дню? Элиот отчётливо вздохнул и закрыл лицо подушкой. — Предпочёл бы провести его, запершись с тобой в наших комнатах, — его голос звучал глухо, а рука нашла локоть Квентина и потянула его на себя. — Спрячешь меня? Квентин улёгся ему на грудь и в замешательстве уставился на Элиота. — Ты не любишь свои дни рождения? Элиот отбросил подушку в сторону и подложил под голову руку, другой зарывшись Квентину в волосы. — Не знаю, как у вас на Земле, но в Филлори день рождения короля — это праздник народа, — объяснил он, перебирая прядки. — Обычно Марго берёт на себя все долгие приёмы, но сегодня я обязан присутствовать от начала и до конца, чтобы каждый желающий мог выразить свои поздравления, — Элиот поморщился. — На моём месте могла бы быть каменная статуя, но Марго который год не соглашается на такую подмену. И тебе, милый, тоже придётся быть при мне. — Я не очень-то знаком со светским этикетом, — смутился Квентин, млея от ласки. Как-то у Элиота даже самые банальные движения выходили приятным. — Это и не нужно. Улыбайся и делай вид, что тебе интересно. Я так и поступаю. Квентин засмеялся, внутренне волнуясь. Подарок, который он приготовил Элиоту, был простым и дурацким, король наверняка привык к другому. Однако времени придумать ещё варианты у него не осталось, придется положиться на интуицию. *** Приём и правда оказался чертовски масштабным и таким же скучным. В бальный зал набилась куча народу, и каждый считал своим долгом заверить Элиота в искренней любви и преданности. Тот благосклонно улыбался, благодарил и передавал подарки слугам, которые складывали их в отдельную горку. По правую руку Элиота восседала Марго, как всегда великолепная и пугающая в своих шикарных одеяниях. Квентину досталось место слева, чуть позади королевского трона. И хотя кресло было удобным, очень скоро ему надоела эта вереница поздравляющих. Он изо всех сил держался, чтобы не задремать. И Элиот, судя по тому, как часто он кашлял,прикрывая зевки, был близок к тому же. Официальная часть закончилась на закате. Подали ужин, и Квентин с наслаждением вгрызся в фазанью ногу под клюквенным соусом. Элиот пил вино и ел какой-то замысловатый пирог. Выглядел он довольно уставшим. — Можешь быть свободен, твоё величество, — милостиво хмыкнула Марго, когда Элиот всё-таки не удержался и душераздирающе зевнул. — Смотреть на тебя больно. — Моя спасительница, — с явным облегчением выдохнул Элиот, поднимаясь со своего места. — Будешь должен, — хмыкнула Марго. Квентин вдруг очень чётко представил себе их обоих на Земле, в каком-нибудь магическом университете, пусть таких и не существовало. Эта парочка наверняка рулила бы всем кампусом. Элиот поцеловал королеву в макушку и пошёл к дверям, поманив Квентина за собой. Пока они шли, Квентин осознал, что пришло время его подарка, и успел разнервничаться настолько, что Элиот сразу же это заметил, стоило им остаться наедине. — В чём дело, Кью? — спросил он, закрыв за ними двери покоев. — Сказывается день при дворе? Расслабься, наш долг выполнен. Элиот присел в кресло у растопленного камина и с наслаждением вытянул ноги. — Какие-то из подарков действительно предназначались тебе? — осторожно спросил Квентин, перемещаясь к постели. — Нет, — хмыкнул Элиот, — все эти дары — символические подношения короне, знак уважения, ничего больше. Марго подарила мне новый плащ, — Элиот мечтательно улыбнулся, — чудесный, подбитый алым атласом, тебе понравится. На большее я и не рассчитывал. Квентин помялся, прикусив губу, и решительно полез под кровать. Вытащив коробку, он выпрямился и встретился взглядом с любопытными глазами Элиота. Усталый и слегка печальный, он всё равно улыбался, и Квентин почерпнул в этой улыбке смелость сделать следующий шаг. — Я знаю, что это совсем немного, — осторожно начал он, подходя и позволив Элиоту усадить себя на подлокотник кресла, — но я хотел сделать тебе подарок. Элиот сам подал ему идею. Как-то ночью они вот так же сидели у камина, и Элиот рассказывал о своей матери — он всегда становился грустным и сентиментальным, когда о ней вспоминал. А тем вечером он со светлой печалью говорил об игрушке, простенькой, но запомнившейся, потому что была маминым подарком — без повода, кажется, но Элиоту она была очень дорога. А потом его мама умерла, и в суете, последовавшей за похоронами, многие детские «ценности» исчезли и так и не были найдены. — Ого, Кью, право, не стоило, — искренне удивился Элиот. — Ты уже мой подарок. — Это не то, — помотал головой Квентин. — Я хотел, чтобы у тебя было что-то... твоё. А не для короны. Так что вот. Он протянул коробку Элиоту и, затаив дыхание, смотрел, как тот её открывает. Внутри лежал калейдоскоп. Простенький, детский, но и его Квентину было непросто достать. Пришлось обратиться за помощью к Марго, которая, закатив глаза, выделила ему в помощники своего пажа. Тот и раздобыл Квентину калейдоскоп. — Это не дорогой плащ, конечно, но может быть, ты... Элиот не дал ему договорить — сжал в объятиях, сминая губы поцелуем, и Квентин едва успевал отвечать. — Спасибо, — выдохнул Элиот, когда они сумели отстраниться друг от друга. — Мой лучший подарок. Он аккуратно поднес калейдоскоп к глазам и заглянул внутрь. Квентин смотрел на его улыбку и чувствовал, как сильно и сладко сжимается сердце. Сжимается от чего-то нового. *** С дня рождения короля между ними что-то неуловимо изменилось. Словно теплота, возникшая в их отношениях с самого начала, проросла изнутри в устойчивый жар, отдающийся румянцем на щеках и щекотным покалыванием в кончиках пальцев. Желанием прикоснуться. Элиот проводил свои дни в дворцовых залах и за столами переговоров, а Квентин — в королевской библиотеке, жадно поглощая одну за одной книги по магии в целом — и особенно магии пространства. Ему всё яснее становилась природа волшебства, и время летело незаметно — Квентин мог с лёгкостью просидеть в глубоком кресле с очередной книжкой до самого вечера. Элиот обычно приходил за ним сам, иногда серый от усталости, с залёгшими под глазами кругами, иногда успевший перехватить пару часов сна между приёмами, но всегда с мягкой улыбкой на лице. И Квентина ужасно тянуло к этой улыбке. *** Это была очередная вылазка за стены замка — Квентин перестал считать, когда их количество перевалило за десяток, и стало очевидно, что Элиот вовсе не намерен запирать его в четырёх стенах. В этот раз с ними была стража — Марго настаивала, чтобы без необходимости Элиот не пренебрегал мерами безопасности, и Квентин был с ней согласен. Однажды на задворках Лотта какой-то мужчина попытался стащить Элиота с лошади, и тому пришлось полоснуть нападающего кинжалом по руке, чтобы высвободиться из хватки. Затем они с Квентином оба пришпорили коней и рванули прочь, и остановились только во дворе замка, тяжело дыша — Элиот так и не выпустил из пальцев ножа, который, как оказалось, всегда носил за голенищем сапога. С тех пор на прогулках их чаще всего сопровождала хотя бы парочка стражников в одежде обычных горожан, и оставалась в стороне, незримо защищая подступы к королю и его собственности. — Куда мы в этот раз? — спросил Квентин, щурясь на яркое солнце. Верховая езда уже стала для него почти привычной — сказывалась регулярная практика. — Искупаться, — безмятежно ответил Элиот, расслабленно откинувшийся в седле. — Я знаю отличное место. Спустя час неспешной езды сквозь лес, Элиот вывел их к небольшому озеру — чистому, как слеза. Квентин в жизни не думал, что вода может быть такой прозрачной... Но ведь это Филлори, здесь могло быть все что угодно. Главным плюсом этого озера была укромность: со всех сторон окружённое плотной стеной деревьев, оно пряталось от посторонних глаз — если бы кто-то догадался вообще сюда заехать. Въезд собственно и был только один, тот, который они и использовали. Элиот оставил стражей в начале тропинки, а сам повел Квентина дальше, к самой воде. Моментально захотелось умыться и попить — жара сегодня стояла сильная. Элиот спешился, улыбнулся, явно довольный произведенным эффектом, и принялся раздеваться. Квентин следил за ним с глупым любопытством — зачастую Элиот приходил к нему ночью, и возможности рассмотреть его как следует, у Квентина не было. Теперь же, в ярком солнечном свете было видно, что он не человек. Нет, тело было совершено точно человеческое, но что-то... неземное было в том, как он двигался, как солнечный свет играл на светлой коже, как темные кудри трепались на ветру. — Не стой, как статуя, Кью, иначе решу, что тебе не нравится вид, — поддел Элиот и принялся медленно заходить в воду. — Ух, бодрит! Квентину тут же захотелось присоединиться. Неловко сбросив собственную одежду и то и дело поглядывая на стражу, которая, впрочем, стояла довольно далеко и спиной, он пошёл вслед за Элиотом. Вода и правда на первый взгляд оказалась прохладной — но стоило зайти по колено, и Квентин ощутил, что на деле она тёплая и ужасно приятная, до самого дна прогретая солнцем. Он вдруг понял, что сотню лет уже не плавал в открытой воде или даже в бассейне, и с наслаждением плюхнулся в озеро всем телом. Элиот нагнал его, поцеловал мокро в щёку и уплыл к мелководью; Квентин возмущённо фыркнул и поплыл за ним, напал со спины, повиснув на плечах. Элиот засмеялся и закрутил его вокруг себя, перехватил ловко так, что они оказались лицом к лицу в этой прозрачной воде. В руках Элиота Квентин чувствовал себя лёгким, как пушинка, словно не было в его жизни никаких проблем и сомнений. На берег они выбрались нескоро, разлеглись на тёплом песке, подстелив плащи, и Квентин даже почти забыл о смущении, нежась под ярким филлорийским солнцем. Элиот лежал рядом, опираясь на локоть, и смотрел так, что внутри что-то сладко сжималось. И очень хотелось его поцеловать. Обсохнув, они оделись (к сожалению Элиота) и устроили небольшой пикник на том же берегу, у прозрачной тихой воды — Квентин захватил с кухни немного мяса, хлеба и сыра, и даже выпросил у поварят бутылку сидра и пару стаканов. Элиот этому неказистому полднику обрадовался, словно званому ужину. — Ужасно проголодался, — заявил он, разливая сидр, и Квентин устроился рядом, касаясь коленом его бедра. — Ты хочешь что-то спросить? — Угу, — помялся Квентин, не зная, как сформулировать собственный вопрос. — Я нашёл на днях книгу о здешней монархии, и летописец описал в ней твоё восхождение на престол. — Элиот хмыкнул, отпивая из своего стакана. — Всё ведь было немного не так, как описано в этом пафосном манускрипте? — Смотря что. — Элиот отставил стакан и откинулся на локти. — Летописцы любят... приукрашать. Теперь была очередь Квентина хмыкать. В исторических книгах, которые он в последнее время поглощал пачками, авторы не скупились на витиеватость и пустословие. Так что история коронации Элиота звучала примерно так «Славься, Элиот Во Первый, величайший из королей, мудрейший из правителей, да будет слава твоя велика и сиятельна яко солнце в небесах» и всё в таком же духе. Не то чтобы Квентин не был солидарен с летописцами, но всё же. — На самом деле ничего примечательного, — начал рассказывать Элиот. — В Филлори существует обычай: если король умирает, не оставив после себя прямых наследников, его преемника выбирает магия. Претендентов обычно отбирает совет, но и всем желающим можно поучаствовать. Как ты понимаешь, обмануть или подкупить магию нельзя, так что всё максимально честно. Аларик, наш предыдущий король, как раз таки почил, не обзаведясь детьми — больно любил охотиться, пошёл в одиночку на дикого вепря... а охотником он был так себе, честно говоря. И так мы остались без правителя. Мой отец был мелким лордом, не слишком богатым, но знатным. Не знаю, что он пообещал совету, но меня взяли в число претендентов. И ещё девятерых ребят. Я пошёл только чтобы угодить отцу, — усмехнулся Элиот. — Не верил тогда ни в то, что магия может выбрать меня, ни в сам этот способ. Не так уж часто наши правители бывали столь легкомысленны. Элиот прервался ненадолго, чтобы глотнуть ещё сидра, быстро поцеловал Квентина в губы и продолжил: — Ритуал заключается в том, что все претенденты должны «окропить кровью священный нож, дабы спросить у Филлори позволения встать во её главе». А если проще — каждому из нас надрезали ладонь специальным кинжалом. Кровь пошла лишь у будущего правителя. — И как ты отреагировал? — полюбопытствовал Квентин, живо представляя себе эту сцену и юного, наверняка не менее ослепительного Элиота. — Здорово испугался, — рассмеялся тот. — Я не хотел быть королём... Меня к этому не готовили, а отец, который мог бы мне помочь, скончался буквально через несколько месяцев после моей коронации. Так что я решил не глупить, как старый Аларик, а взять себе соправителя. Ещё один прекрасный закон Филлори, спасибо Эмберу и Амберу. Эти боги, братья, считались создателями Филлори, как успел узнать Квентин. — И ты выбрал Марго. — В точку, — кивнул Элиот, снова откинувшись на локтях. — Я её знаю чуть ли не с пелёнок, и был уверен, что уж кто-кто, а она не подведёт Филлори. Возможно, это было самое мудрое решение, которое я принял за свою жизнь. Квентин посмотрел на него с недоверием. — Уверен, за годы правления ты не раз ещё проявлял свою мудрость, о Элиот Восхитительный. Элиот фыркнул и откинул с глаз высохшие кудри. — Это имя тоже было идеей Марго. — Я бы выбрал такое же, — улыбнулся Квентин, и Элиот склонился к нему, поцеловал в щёку, коснувшись тёплым дыханием. — Уверен, что так бы всё и было, о Квентин Не Слишком Приспособленный к Обществу, — Элиот улыбался, объявляя этот титул, и Квентин даже не сумел на него обидеться. — Марго — моя спасительница. Без неё я никогда бы так долго не протянул. — Почему? — осторожно уточнил Квентин. Элиот вздохнул. — Потому что это ужасно ответственное дело — быть королём. Никому не говори, — его пальцы погладили Квентина по волосам, — но я всегда боялся, как ты любишь говорить... Облажаться? Не справиться, — Элиот смотрел теперь вдаль, поверх леса, и лицо его стало задумчивым и печальным. — Слишком многое стоит на кону. Квентин молча придвинулся к нему, привычным жестом огладив кромку ошейника. Он давно размышлял над тем, насколько же Элиот был одинок до того, как они познакомились, и сколько живой настоящей души прячется за красивым беспечным фасадом. Сейчас Элиот выглядел так, словно первый раз в жизни поделился чем-то настолько важным с кем-то, кроме своей подруги-королевы, и Квентин невольно расправил плечи, принимая на себя эту ношу. Разделяя её на двоих. Потом они ещё раз искупались — вода к вечеру словно стала только теплее. В закатном солнце Элиот выглядел потрясающе, как картинка, и Квентин трогал его почти благоговейно, пусть и под непонимающий мягкий смех. Вода словно смыла с него привычную неловкость: Квентин сам подплыл к Элиоту, сам обнял его за шею и сам прижался поцелуем к губам, перебирая пальцами мокрые упругие кудри. Элиот обнял его за талию, приподнимая в воде, поцеловал в ответ — и Квентин забыл, как дышать в этом поцелуе, только постанывал тихо и затягивал ласку, не желая, чтобы она заканчивалась. — Пора ехать, — вздохнул Элиот, когда они обсыхали на берегу, касаясь друг друга кончиками пальцев, и Квентин кивнул. Он чувствовал себя словно в чудесной сказке, по глупости названной «меня украли в другой мир и подарили его королю». Элиот ни разу не был с ним жесток или груб, не злоупотреблял своей властью (только когда сам Квентин, краснея, просил об этом в постели), и никогда не приказывал глупостей, каких Квентин себе навоображал в тот первый длинный и нервный день в Филлори. Как Элиот и обещал, она начинала становиться для Квентина домом. Настоящим, готовым принять его со всеми потрохами, тараканами и недостатками. И только мысли об отце не давали Квентину покоя, терзая по ночам, когда он не мог забыться блаженным сном. Друзья... Друзей у него никогда и не было, а знакомые наверняка уже пережили его исчезновение и благополучно забыли о нём. Мама... Отец наверняка рассказал ей какую-нибудь историю об университете со строгими правилами связи со внешним миром, а сам тихо сходит с ума от беспокойства. Квентин закрыл глаза, чувствуя, как мир и спокойствие этого чудесного дня снова омрачается этими мыслями. Сев на коня, всю дорогу в замок он молчал, раздумывая, и по приезду сразу улёгся в постель, только и успев поймать Элиота на выходе из покоев. — Спасибо тебе, — неловко сказал он, отпустив чужой рукав, — я знаю, что ты не обязан меня развлекать, вообще ничем мне не обязан, но... Элиот коротко поцеловал его в висок. — Тебе спасибо, — улыбнулся он, подхватывая корону с подушечки на столе, — за то, что составил мне компанию, Кью. Мне очень нравятся наши с тобой дни. Квентин уснул один в королевской спальне, раздираемый сомнениями и противоречивыми желаниями. И наутро ему не стало лучше. *** Сколько Квентин себя помнил, с ним всегда было так: его вечно мучила неуверенность в своем выборе. Что бы он ни делал, внутренний голос, стоило лишь дать ему малейший повод, принимался грызть его, убеждая в неправильности принятого решения. Иногда Квентин поддавался, иногда нет, но эти сомнения всегда ели его заживо, отравляя и без того тусклую жизнь. Вот и сейчас, стоило ему лишь задуматься немного о своем положении, как желание увидеть отца стало невыносимым. Квентин был счастлив здесь, он не чувствовал себя рабом, пусть и был им, ему нравилось в Филлори и нравилось быть с Элиотом. Но на Земле у него была другая жизнь. Совершенно иная. И теперь внутренний голос нашептывал ему желание сделать... хоть что-то. Просто увидеть отца ненадолго и вернуться. В этом же не было ничего дурного, верно? Квентин знал, что Элиот не отпустит его. Тот ясно дал понять, что попав в Филлори, Квентин назад на Землю не вернётся. Насколько сам Квентин успел узнать, это было связано не только — и не столько — с волей Элиота, сколько физической невозможностью. Перемещаться между мирами могли только Странники — и те, кого они брали с собой. Их было мало, а цену они загибали высокую. Только очень богатые люди могли позволить себе их услуги. Но даже если бы Квентин нашёл одного из них, оставался другой вопрос: как выбраться из замка? Ответа не было. Среди десятков книг по магии, которые Квентин успел перебрать в библиотеке, ответа не было тоже — кажется, только упрямство не позволяло ему забросить поиски. Если существовало заклинание закольцованного пространства, то оно должно было быть где-то описано, и Элиот наверняка не зря гордился своей «самой полной и самой обширной» библиотекой во всей Филлори. Поэтому Квентин продолжал искать — и всё глубже погружался в мир магии, всё сильнее чувствовал фантомное покалывание в кончиках пальцев. Словно ещё чуть-чуть — и даже из его неловких рук родится заклинание, вспыхнут волшебные искры, стоит только прошептать себе под нос нужные слова. Так и текли его дни, спокойные или нервные, полные книг или редких приёмов, на которых он должен был присутствовать, а ещё были маленькие путешествия и разговоры с Элиотом, которые делали жизнь Квентина неоспоримо светлее и слаще. И не только разговоры. *** Утра в Филлори отличались чудесной томностью — той сладкой и тягучей атмосферой, которая наполняла Квентина, стоило приоткрыть глаза в залитой мягким тёплым светом королевской спальне. Квентин облизал пересохшие за ночь губы и зажмурился, улыбаясь — на Земле он никогда так не высыпался, никогда не радовался новому дню. Элиот, словно почуяв его пробуждение, прижался сзади тёплым привычным весом, скользнул рукой на живот и коснулся губами уха. — Доброе утро, Кью, — горячий шёпот послал мурашки по всему телу и сбил дыхание. Пальцы Элиота погладили низ живота, подцепили пояс штанов, и Квентин почувствовал, медленно разгораясь внутри, что его король уже возбуждён. — Я скучал. Они и правда целых два дня почти не виделись — Квентин сидел неподалёку во время бесконечной череды приёмов, но всё, что им доставалось — это краткие переглядки, которые удавалось урвать между не желающими заканчиваться дипломатическими переговорами. Оказалось, Квентин действительно скучал по этому: по их близости, по рукам Элиота, по горячему шёпоту, которым тот всё говорил и говорил прямо ему в ухо. Какой Квентин красивый, какой сладкий, какой уютный, как хочется взять его себе и делать своим каждую минуту. Его горячая ладонь скользнула под штаны и теперь гладила член, успевший окончательно отвердеть. С Элиотом Квентин вообще заводился мгновенно, вспыхивал, как спичка, и потом горел — долго и размеренно, так сладко и хорошо. — Мой мальчик, — прошептал Элиот,целуя его под ухом. — Ну же, дай мне... Квентин приподнял колено, открывая лучший доступ, и тихонько застонал, когда Элиот мягко погладил промежность и скользнул дальше, в узкий вход. Это было потрясающе. Квентин обожал пальцы Элиота, тот ритм, с которым его король растягивал его, гладил изнутри, то и дело целуя в шею. Скоро даже двух пальцев стало мало, и Квентин просяще застонал, понукая Элиота дать ему больше. — Нетерпеливый мой,- горячо выдохнул тот и рывком сбросил с них одеяло. Штаны Квентина тоже исчезли будто сами собой, и он наконец раздвинул ноги, так стыдно приглашающе, как только умел. Элиот укусил его за загривок и мягко вошёл сразу на всю длину. Это было потрясающе. Пальцы Элиота, скользкие от смазки, скользнули на бедро, сжали под коленом, поддерживая, раскрывая сильнее. Квентин заскулил и откинул голову Элиоту на плечо, зажмурился, мучительно сладко переживая каждый властный мерный толчок, каждое движение наружу, сосущую пустоту, когда Элиот дразнил его влажной крупной головкой, и внутрь, до упора, до всхлипов, рвущихся с губ. Другой рукой Элиот скользнул Квентину на горло, устроил горячую ладонь прямо поверх ошейника, и Квентина выгнуло на постели, накрыло острой волной возбуждения. Его член, изнывая от жгучей жажды, твёрдо прижимался к животу. Элиот трахал его, крепко обнимая обеими руками, шептал на ухо грязное, и Квентин ёрзал и скулил на его члене, задыхаясь, покачиваясь на волнах удовольствия, и сходил с ума, полностью отдавшись чужим рукам и воле. Элиот знал, что с ним делать, знал, какие кнопки жать, чтобы его неловкое тело подчинялось и дрожало от наслаждения, чтобы не осталось мыслей и страхов — только стоны и всхлипы, и желание двигаться вместе, навстречу, сильнее-глубже-больше. — Мой сладкий, — шёпот Элиота обжёг и так пылающее ухо, пальцы сжались на бедре и на горле, заставив ахнуть, — я чувствую, как тебе хорошо, ну же... — Си... сильнее, — выдохнул неожиданно для себя Квентин. Элиот понимающе сжал ладонь на горле крепче, перекрывая доступ кислорода. Квентин вцепился ему в запястье и замер, пойманный потемневшим взглядом. Элиот продолжал трахать его, держа рукой за горло — и сердце, и Квентин чувствовал, как мир вокруг начинает выцветать. Остались только мерные глубокие толчки и зелёные глаза короля. Элиот убрал ладонь, и Квентин выгнулся, хватая ртом желанный кислород. Оргазмом накрыло неожиданно и сильно — гораздо сильнее, чем до этого. Квентин хрипло застонал, чувствуя, как Элиот изливается в него. Лёгкие наполнялись воздухом, но Квентин все смотрел и смотрел Элиоту в глаза. За поцелуем они потянулись одновременно, Элиот обхватил Квентина за талию, вжимая в себя. Квентин набросился на его губы так, словно они были желаннее даже воздуха (и они были), вплёл пальцы Элиоту в волосы, всем собой умоляя быть с ним сейчас, в это совершенно волшебное мгновение. Элиот мог убить его щелчком пальцев. Но вместо этого одаривал жизнью, которую Квентин, как оказалось, так жаждал. *** Книга попалась ему случайно. Квентин уже несколько недель назад перестал надеяться, что его поиски могут к чему-то привести — примерно тогда, когда исчерпал весь свой длинный список томов, в названии которых был хотя бы малейший намёк на магию пространства и принадлежности. Все они теперь были вычеркнуты, а сам список Квентин в сердцах сжёг в камине каким-то особо холодным вечером, злой на себя и хвалёную библиотеку. И вот теперь он держал в руках то, что так долго искал. Потрёпанный синий том даже не был спрятан, стоял на полке рядом с сотнями точно таких же книг, и Квентин совершенно случайно зацепил его взглядом, проходя мимо. Слишком изящной была выдавленная на коже корешка замкнутая в кольцо спираль. Не веря своим глазам, Квентин листал ветхие страницы, выхватывая кусочки текста и закусив губу от волнения. Здесь было всё: от ритуала, закрепляющего заклинание на человеке с помощью магического артефакта, до подробного объяснения, за счёт чего работает всё это волшебство. Просто и ловко, если подумать. Квентин привычным жестом просунул большой палец под свой ошейник, потёр между пальцами резную тонкую кожу, тёплую под прикосновениями, и прикрыл глаза. Заклинание действовало на землю. Оно привязывало его к земле, стабильной и послушной, и замыкало в кольцо любой путь, который вёл в сторону от человека, наложившего заклинание. Сердце у Квентина билось, как сумасшедшее, когда он скользнул пальцами по шероховатой бумаге в том месте, где была описана единственная слабость этой простой и старой магии: вода. Живая, подвижная, вода постоянно меняется и течёт, и такое негибкое волшебство не могло преодолеть эту буйную силу. Из закольцованного пространства можно было выйти по воде. Квентин закрыл книгу и стиснул пальцы на корешке, чувствуя, что они подрагивают от страха и возбуждения. У него наконец-то был выход. У него снова был выбор. Мучительный, но выбор, и мысли снова затопило сомнениями о Земле, отце — и что это будет значить для него самого. Для Элиота. Квентин забрался в кресло с ногами, стараясь закрыться даже от пустующей библиотеки, и попытался дышать ровно и медленно, не поддаваясь панике. Паника кричала ему скорее бежать, сейчас же действовать, теперь, когда он нашёл, как обойти заклинание, привязывающее его к замку. И к Элиоту.. Сердце заныло тупой болью при одной только мысли об Элиоте. Успокаивало (пусть и плохо) лишь то, что на деле никакого настоящего выхода у Квентина ещё не было, как и нормального плана. С этой мыслью он спрятал книгу вторым рядом на дальнюю полку, подсчитав количество стеллажей на будущее, и старательно привёл себя в порядок, прежде чем снова вернуться на своё место. Он примет решение. Когда придёт время. *** Время пришло быстрее, чем Квентин мог ожидать. В тот вечер в Филлори стояла настолько дивная погода, что Элиот, несмотря на возражения советников, перенёс вечерний приём в сад. Теперь они с Марго заседали в резной высокой беседке вместе с послами, а весь остальной двор наводнил цветущие зелёные дорожки. Квентин устроился с книгой на широкой скамейке у фонтана недалеко от беседки и теперь улыбался про себя, чувствуя иногда тёплый взгляд Элиота. Король, не отрываясь от своих переговоров, словно находил незримую поддержку в том, чтобы посматривать иногда на Квентина, и из-за него тот никак не мог сосредоточиться на истории. Вместо того, чтобы заставлять себя вернуться к книге, Квентин подставил лицо тёплому вечернему солнцу и залюбовался тем, как лучи играют на воде. Под аккомпанемент негромких разговоров вокруг, шелеста ветра в листве и тихого журчания фонтана, мысли Квентина сами утекли вдаль от сада, в библиотеку, к старой книге, спрятанной на верхней полке третьего от южной стены стеллажа. Вода. Заклинание, привязывающее его к замку, могла обойти только вода. И если она была в фонтане, то должна была откуда-то взяться — и куда-то уходить! Подброшенный догадкой, Квентин закрыл книгу, начисто забыв, о чём она, и коротко кивнул проводившему его взглядом Элиоту. Ошейник отозвался мягким теплом, и Квентин постарался улыбнуться как можно честнее, отчаянно надеясь, что не выдаст себя резко обострившейся неловкостью. Старый садовник, многие годы (если верить слухам) присматривающий за дворцовым садом, нашёлся неподалёку — он любовно подрезал розовые кусты. — Всё ещё не доверяешь свою работу магии? — улыбнулся Квентин, подходя ближе. — Добрый вечер, Мартин. — Никакая магия, Квентин, не сравнится с заботой знающих рук, — улыбнулся садовник, ловко орудуя ножницами. — Опять не знаешь, куда себя деть, пока его величество занят? Квентин неловко махнул рукой с книгой и переступил с ноги на ногу. — Ты меня знаешь, мне интересно всё, кроме дипломатических дел. Скажи, а фонтаны в саду тоже наполняются магией? Он очень надеялся, что вопрос прозвучал беззаботно — а внутренне весь замер от жгучего любопытства. — Куда там, — усмехнулся Мартин, не отрываясь от своих роз, — пусть камень и был возведён магией, тут не поспоришь, но вода слишком хитра, чтобы пытаться её укротить. Конечно, это возможно, — старик покачал головой, раздумывая, — но никто из придворных магов не стал бы ежедневно тратить уйму своих драгоценных сил на поддержку такой сложной магии. Так что фонтаны наши устроены так же, небось, как ваши, земные, — его улыбка была тёплой и сочувственной, — вряд ли люди в любом из миров изобрели способ лучше подземного акведука. Сердце Квентина забилось быстрее. Стараясь скрыть своё оживление, он продолжил разговор, не запоминая ни слова: пока Мартин рассказывал ему о своих розах, Квентин судорожно раздумывал над новой информацией. Подземное водоснабжение означало связь садовых фонтанов и искусственных водопадов с настоящей филлорийской рекой. Акведук означал достаточно широкое пространство. А значит, в какой-то момент он выходил из-под земли (к которой Квентин был привязан) на поверхность, и если это место находилось достаточно близко к самому саду... Услышав приближающиеся знакомые голоса, Квентин поспешно свернул разговор, сердечно поблагодарил доброго садовника и пошёл навстречу процессии, искренне надеясь, что все его мысли не написаны у него на лице. Но Элиот ничего не заметил, лишь улыбнулся ему, и Квентин, склонившись перед ним в поклоне, в очередной раз заставил себя не думать о том, что, возможно, задумал предательство. *** Он понял, что время пришло, когда Элиот объявил о своей поездке к дальним границам. — Наши послы, наконец, пришли к мирному соглашению, — поделился он с Квентином новостями, вернувшись с долгой беседы с Марго, — мы уже и не думали, что это случится. Но теперь, — Элиот поморщился, — теперь мне лично придётся возглавить делегацию к нейтральным землям для формального подписания договора. Квентин осторожно взглянул на него поверх одеяла. — Я поеду с тобой? — Нет, милый, — Элиот присел рядом и вздохнул, откинувшись на руки, — не в этот раз. У северных варваров... Они по-другому смотрят на рабство, — Элиот слегка улыбнулся и, дотянувшись, огладил кончиками пальцев ошейник Квентина. — А ты обязательно кому-нибудь приглянешься, слишком уж у тебя невинный взгляд и красивые глаза. — И что это значит?.. — Квентин недоумённо моргнул, и Элиот показательно изогнул бровь. — Я не намерен ни с кем делиться тобою, — жестко отрезал он, и только теперь до Квентина, к его стыду, дошло, что Элиот имел в виду с самого начала. — Пусть и не мечтают. — А далеко эти земли? — осторожно спросил Квентин, накрывая руку короля своей и лаская длинные подвижные пальцы. — Три дня пути туда и столько же обратно, — вздохнул Элиот, не останавливая его, — вот увидишь, за твоими книгами время пролетит незаметно. Привезу тебе в подарок мехов, — теперь его голос смеялся, и Квентин невольно улыбнулся в ответ, — положим их у камина, а там, может... — Его пальцы погладили Квентина по щеке, скользнули за ухо, привычным жестом лаская кожу. — Обещай, что будешь скучать. — Буду, — сразу отозвался Квентин, со всей душой, потому что уже знал, что собирается сделать. Элиот улыбнулся ему так тепло, что у Квентина сжалось сердце. — Всего несколько дней, дорогой мой, — пообещал король и обнял его лицо руками. — И я восполню тебе их все до единого, когда вернусь, вот тебе моё слово. Квентин закрыл глаза и подался ему навстречу, на ощупь нашёл приоткрытые в удивлении губы, которые сразу ответили ему в жадном поцелуе. — Не забудь обо мне, — прошептал Квентин, стискивая в пальцах рубашку Элиота, и тот взглянул на него с мягкой заботой, поддерживая ладонями под спину. — И не надейся, — его голос обещал целый мир. — Ты ведь мой, Квентин Колдуотер. Рядом ли я или на краю света, заруби себе это на носу. Квентин торопливо кивнул, жмурясь, чтобы Элиот не видел его глаз. Глаз, в которых, он точно знал, снова плескались неуверенность и нервное возбуждение. *** Глядя из окна королевских покоев на удаляющуюся в сторону леса процессию, Квентин совершенно точно знал, что не может сейчас сомневаться в своём решении. В своём трудном, выстраданном решении бежать, за которым стоял целый океан сомнений. И в этом аду было всего две стойких уверенности: что Квентин должен увидеть отца. И что, если сможет, он обязательно вернётся в Филлори и всё объяснит Элиоту. А может, у него даже получится ускользнуть и вернуться незамеченным, кто знает? Точно не сам Квентин. Честно говоря, он даже не знал, как будет выбираться из Филлори после того, как (если) сможет сбежать из замка, но сомневаться и в этом у него не было ни сил, ни времени. Маленький свёрток с вещами он заготовил ещё несколько недель назад: завёрнутые в ткань, на дне его сундука лежала книга по географии Филлори с разбросанными по страницам кусками карт и парочка украшений, подаренных Элиотом. Серебряная изящная пряжка тяжело лежала в руке, так что Квентин сунул её в карман вместе с тонкой длинной цепочкой неизвестного металла, взял подмышку книгу и закрыл крышку сундука. На выходе из спальни он помедлил, задержав руку на тяжёлой двери, но не дал себе возможности усомниться. Медлить было нельзя. Никто не пытался его остановить — ни в замке, ни в саду, где Квентин тихо проскользнул мимо прохожих дорожек вглубь, вдоль линии водопадов, пока не упёрся в резной забор и маленькую калиточку. Зачарованная даже на вид, она неожиданно поддалась напору и отворилась с мелодичным скрипом: очевидно, она была заколдована, чтобы никого не впускать, но ни один придворный маг не подумал, что кто-то попробует выйти этим путём из замка. В конце концов, согласно изученным картам, дорожка вела к крутому обрыву, и это было ещё одним вопросом, о котором Квентин старался не думать. За решёткой из земли и правда поднималась тяжёлая металлическая конструкция, вроде здоровой полой трубы, а внутри тихо журчала вода. Квентин, прикусив губу, сунул книгу в наплечную сумку, которую прятал под курткой, туда же отправил свои ботинки, закатал штанины и, не давая себе времени раздумывать, перешагнул бортик и оказался по колено в прохладной воде. Она сразу словно отрезвила его — и одновременно наполнила сердце надеждой: Квентин глубоко вздохнул, поправил сумку и как мог быстро пошёл вниз по трубе. Странное жжение на горле настигло его у самого обрыва. Обеспокоенный, Квентин вскинул руку и ощутил, как ошейник, давно уже привычный, тает прямо у него под пальцами. Прошла минута, и от мягкой кожи не осталось и следа; вместе с этим Квентина накрыло виной, жуткой, как отрава — Элиот подарил ему этот ошейник, подарил самые светлые дни в его жизни, а Квентин... Ему пришлось торопливо хлопнуть себя по щеке. Как бы он не был счастлив своей новой жизнью в Филлори, Квентин не мог просто так оставить отца. Если бы Элиот отпустил его сам, хоть ненадолго, хотя бы на день — но в этом Элиот был непреклонен, и Квентин сомневался, что тот когда-нибудь изменит своё решение. И сейчас его не было рядом, и не было больше его ошейника, так что Квентин постарался взять себя в руки и начал медленно спускаться с обрыва. Скалолазание вовсе не было его сильной стороной — Квентину пришлось цепляться за острые камни и вжиматься всем телом в мокрый склон, чтобы не свалиться, и всё равно под конец он грохнулся, пусть и не свысока, но больно ушиб ногу и до крови разбил колено. Но всё это не шло ни в какое сравнение с тем фактом, что Квентину удалось выбраться из замка. Удалось обмануть заклинание, обмануть всех, кто недооценил земного парня, и Квентин не удержался от маленького ликующего танца у подножия обрыва, прежде чем поковылять дальше. Лотт располагался достаточно близко к замку, чтобы до него можно было добраться пешком за несколько часов. На деле, без коня и с ноющей ногой, это время показалось Квентину вечностью — но он всё же оказался перед дверями местной таверны ещё до заката. Мысли тоскливо метнулись куда-то вдаль, к Элиоту, который наверняка сейчас располагался где-то на привал, и пришлось снова заставить себя сосредоточиться: если всё получится, Элиот никогда и не узнает, что Квентин сбегал. А с ошейником можно будет что-нибудь придумать по возвращении. У него должно было получиться. Украденных драгоценностей должно было хватить... На билет туда и обратно, как Квентин его себе представлял, отказываясь раздумывать о деталях, и, как оказалось, удача сегодня была на его стороне. Его билет на Землю сидел за низким столом и преспокойно распивал пиво. Тот самый парень, который выдернул его из старой привычной жизни и приволок в Филлори. На мгновение глаза Квентину застила жуткая злость, и он схватил этого урода за плечо, разворачивая к себе, сам толком не зная, что дальше. Уставился парню, недовольному, что его отвлекли, в тёмные глаза, и тот чуть челюсть на пол не выронил, с опозданием осознав, кого видит. — Ты что здесь... Да как ты?!.. — Не ори, — прошипел Квентин, уселся на лавку рядом, вцепившись в чужую руку. — Ты должен мне помочь. — Я тебе ничего не должен, — ощетинился Странник, пытаясь вырвать руку, — ещё слово, и за шкирку оттащу тебя в замок, будешь сам оправдываться за побег перед королём, понял? Квентин стиснул зубы. — Как тебя зовут? — спросил он настойчиво, всем своим видом стараясь показать, что иначе не отвяжется. Парень поджал губы. — Пенни. А тебе что с этого? — Послушай, Пенни, — торопливо заговорил Квентин, поставил на стол свою сумку, в которой ощутимо загремели украденные ценности, — если нас поймают, это только моя вина. Ты не причём, я тебя вынудил, как угодно, но смотри, я могу заплатить, — Квентин раскрыл сумку, и Пенни бросил туда быстрый взгляд. — Пожалуйста, мне нужно вернуться на Землю. — Да ты свихнулся, — пробормотал Пенни, потянулся и взвесил в руке книгу с картами. Глаза у него странно блестели, словно Странник прикидывал свою выгоду. — И меня втягиваешь в своё безумие. Король с меня живьём шкуру снимет. — Король не узнает, — Квентин замотал головой, толкнул сумку целиком к Пенни, — мне только с отцом повидаться, туда и обратно, пожалуйста, проведи меня, ты же можешь! — И как я узнаю, когда ты соизволишь вернуться? — нахмурился Пенни, и Квентин мысленно возликовал, чувствуя, что почти выиграл. — Не знаю, — он прикусил губу, судорожно раздумывая, — нет никакого способа с тобой связаться, как я закончу? Короля не будет ещё неделю, Пенни, умоляю тебя... — Перестань ныть, — оборвал его Пенни, молча опрокинул половину кружки и стукнул донышком по столу. — Есть один вариант. — Квентин неверяще вздохнул, и Пенни сверкнул на него глазами. — Давай за мной. Молча и живо. Бросив на стол пару монет, Странник встал и вышел во двор, прихватив сумку Квентина. Тот, оглядываясь, поспешно выскользнул за ним следом. На заднем дворе Пенни остановил его и принялся рыться в собственных карманах. Искал он, как оказалось, маленький плоский медальон на тонком шнурке, который и всучил Квентину в руку. — Амулет вызова, — объяснил он коротко и стиснул железные пальцы у Квентина на локте. — Захочешь вернуться — позовёшь меня, иначе застрянешь на Земле до конца своей жалкой жизни. Понял, ну? — Понял, — прошептал Квентин, неверяще разглядывая простенькую стеклянную подвеску, — а как ты... Но Странник уже дёрнул его рывком на себя, и оба они провалились в никуда. А когда Квентин открыл глаза, на него тут же обрушился шум ньюйоркских улиц. Он отвык от него настолько, что аж покачнулся, мотая головой, и Пенни за его спиной насмешливо фыркнул. — Получай что просил, идиот ты эдакий. Когда Квентин, преодолев звон в ушах, обернулся к нему, Странника в переулке уже не было. Квентин прикрыл глаза и прислонился на мгновение к прохладной стене, осознавая, что ему удалось, что всё получилось. Отдышавшись и напомнив себе, что время дорого, он выпрямился и решительно вышел из злополучного переулка. Останавливаться было нельзя. Элиот сказал: три дня туда и столько же обратно, и Квентин не мог, никак не мог подвести его ещё сильнее. *** Добравшись до двери отца, Квентин в десятый раз тихо порадовался, что выпивал в тот злополучный день совсем недалеко от его дома. Без денег и документов, одетый словно сумасшедший ролевик, Квентин вряд ли сумел бы пешком с одного конца города на другой. Побег, путешествие и все остальные события этого бесконечного дня его ужасно вымотали, и Квентин только надеялся, что отец не сдаст его прямиком в дурдом, едва увидев в дверной глазок. Но в дверь всё равно позвонил и тяжело опёрся на косяк, переводя дыхание. Отец открыл не сразу — Квентин слышал, как скрипнули половицы, как он долго смотрел в глазок, видимо, не веря своим глазам. А потом дверь всё-таки распахнулась, и Квентин постарался улыбнуться как можно сердечнее, скрывая, насколько измождён и устал. — Привет, пап, — это прозвучало слишком искусственно-весело, и Квентин торопливо взглянул на отца, убеждаясь, что тот не упадёт в обморок. Но отец смотрел на него так, словно его сын восстал из мёртвых. — Кью, — выдохнул он, навалившись на ручку, — это правда ты?.. — Ага, — Квентин неловко кивнул и снова улыбнулся. — Во плоти. Пустишь? Я ужасно устал. Отец медленно кивнул и подвинулся, пропуская его в квартиру. Пока за ним закрывалась дверь, стаскивая обувь и проходя в гостиную Квентин вдруг понял, что ничего не может рассказать. Ничегошеньки: про магию, про Филлори, про другой мир — всё это было слишком, чересчур бредовым. — Где ты... Где ты пропадал? — тихо спросил отец, и Квентин прикрыл глаза, прячаясь от этого вопроса. — Мы всех друзей твоих подняли на уши, всю полицию штата — никто ничего не нашёл. И что это на тебе надето?.. Квентин тяжело вздохнул и закрыл лицо руками. Никакого здравого объяснения у него не было. Пока не было. — Я тебе обязательно всё объясню, пап, — извиняющимся тоном произнёс он, заставив себя взглянуть на отца, — но только завтра, хорошо? Сейчас давай просто поужинаем, хорошо? Я умираю с голода. Это подействовало. Только через час, приняв душ и переодевшись в земную одежду, Квентин понял, что амулета, подаренного Странником, нигде нет. Паника захлестнула его с головой, прямо посреди коридора, и Квентин поспешно ринулся обратно к себе в комнату. Перерыв все свои филлорийские вещи, он нигде не нашёл маленького медальона на шнурке; пришлось просить у отца денег на такси, пряча глаза, и ехать обратно к бару. В переулке курила парочка девиц, которые подняли его насмех, но на всякий случай не стали мешать «чокнутому студентику» на коленках обыскивать усыпанный окурками асфальт. Медальон Квентин нашёл у той самой стены, где позволил себе перевести дух. Изящное стекло было в мелкие осколки разбито чьим-то тяжёлым каблуком, только краешек с кольцом болтался теперь на тонком шнурке. Квентин всё равно стиснул его в пальцах и привалился к стене, закрыл глаза; осколок стекла впился в кожу, по ладони влажно потекла струйка крови, но Квентин не чувствовал боли, только отчаяние — жуткое, ледяное, оно словно похоронило его под толщей воды, мешая вдохнуть. Без амулета ему было ни за что не вернуться в Филлори в срок. Без амулета... Элиот вернётся в замок и решит, что Квентин сбежал от него, сбежал насовсем, и тогда... Квентин и сам не знал, сколько просидел так, уронив голову на колени. И не помнил, как добирался обратно к отцу, и как тот бинтовал ему руку и заставил съесть что-то совершенно безвкусное. Весь мир словно выцвел и заледенел, стал мучительно серым и безнадёжным — Квентин и засыпал с этим чувством, сосущим и жутким, накрывшим его с головой. И проснулся с ним же. Это было, как во времена самых тяжёлых депрессивных эпизодов: у него не было сил шевелиться, не было желания ничего делать. Квентин заставил себя поговорить с отцом, в конце концов, ради этого он и бежал из Филлори, ради этого бросил свою жизнь и свою любовь — господи, он только сейчас осознал, как выросли его чувства к Элиоту, как глубоко они проросли, и как больно было расстаться с любой надеждой на возвращение. Только теперь Квентин полностью осознал, насколько же надуманными были любые его причины бежать, насколько туго они были завязаны на его нелепой гордости и желании обмануть Филлори, перехитрить магию, доказать самому себе, что он на это способен. Вот и расхлёбывать всё это ему теперь придётся самому, и желательно при этом было не загреметь в сумасшедший дом, где всё его существование снова сведётся к мучительному беспокойному сну, серой больничной форме и бесконечным таблеткам. Пока последние воспоминания о Филлори не превратятся в мутные полузабытые образы. Этой ночью Квентин уснул только под утро, и ему снился Элиот, его руки и смеющиеся глаза, которых он больше никогда не увидит. *** Посреди ночи на третий день дома Квентин проснулся так резко, словно чья-то рука вырвала его из неглубокого тревожного сна. Он сел на кровати, тяжело дыша, и так же резко осознал, что привычная тишина отцовской квартиры его больше не окружает. На её место пришёл тихий рокот. Гневный, будто подступающая волна, он нарастал, близился, и воздух вокруг звенел угрозой и ожиданием. Квентин скатился с кровати, только чтобы увидеть, что все его детские сокровища, разложенные по полочкам, мелко подрагивают на своих местах. Смутная догадка заставила все волоски на теле Квентина подняться дыбом. Выскочив в коридор, он проскочил мимо комнаты отца — тот спал, приняв свои таблетки, и зловещая вибрация не смогла его разбудить, — и скатился по лестнице на первый этаж. Входная дверь затряслась, заколотилась на петлях, — а потом слетела с петель. На пороге Квентин увидел Элиота, разъярённого, как никогда раньше, и буквально врос в пол, боясь шевельнуться. За Элиотом в зал скользнула Марго, раскачивая на пальцах медальон на длинной цепочке, а за ней втиснулся Пенни — злой и пришибленный, со следами магии подчинения на руках. — Ты, — тихо прорычал Элиот, и Квентин сжался, такой жаркой волей от него веяло, такой яростью. — Да как ты посмел!.. Его руки, знакомые, всегда нежные, теперь вздёрнули Квентина на ноги и швырнули к стене. В голове зазвенело, а Элиот тут же прижал его всем своим весом и взял за подбородок, вздёргивая на носочки. Квентин тихо заскулил, когда твёрдые пальцы ощупали его горло, и глаза Элиота отчётливо потемнели, а черты заострились. — Странник, — зло выплюнул он, — обратно! И мир вокруг Квентина перевернулся, дёрнулся, задрожал и растаял вместе с его сознанием. *** Приходить в себя было больно. У Квентина, кажется, ныло всё тело, от затылка до кончиков пальцев, и даже мягкий вечерний свет отчего-то резал глаза. Квентин упрямо сощурился, смаргивая слезы, пошевелился и понял, что не может двинуть руками: что-то невидимое и плотное, словно волшебная лента, крепко обвивало его запястья, привязывая Квентина к спинке кровати. Да, это была их с Элиотом постель, их спальня. И сам Элиот сидел рядом, неподвижный в тени высокого балдахина, и Квентин сглотнул сухим горлом, поймав его взгляд. — Очнулся? — спросил Элиот сквозь зубы, опустил голову, пряча глаза за кудрявыми прядями. — Как раз вовремя. Его рука ожила, горячие пальцы вздёрнули Квентина за подбородок и легли на шею. Они не ласкали, охватили жёсткой, давящей хваткой, и Квентин испуганно дёрнулся, давясь воздухом, но Элиот не обратил на это никакого внимания. Его губы зашевелились, творя заклинание, и в то же мгновение жар начал расползаться от его пальцев, растёкся по горлу, заставляя Квентина задыхаться, стиснул его на мгновение — и отпустил, словно отхлынул. Квентин судорожно вздохнул, не в силах отвести глаз от Элиота, а тот склонился к нему и поцеловал, словно запечатал губы своими, жестко и властно, как держал до того за шею. Когда он, наконец, отстранился, губы у Квентина ныли, а голова кружилась от жара. А ещё он был возбуждён — до ужаса, страшно поплыл от этого поцелуя, знакомого заклятия в новой форме, от ощутимого присутствия Филлори вокруг. Он так скучал, что невозможно было выразить словами. И даже страх перед таким Элиотом — он ведь никогда не видел его таким, своего доброго, нежного короля, — даже страх наказания за проступок не мог перебить той жуткой сосущей тоски, которая покинула сердце Квентина, стоило Элиоту переступить порог его земного дома. — Другое дело, — голос Элиота, дрожащий от гнева, заставил Квентина облизать горящие губы. Ему не нужно было трогать собственное горло, чтобы чувствовать плотную хватку нового ошейника, но Квентин всё равно потянулся к нему, и невидимые путы послушно растаяли в воздухе. Под тяжёлым взглядом Элиота Квентин ощупал своё горло, и его пальцы нашли литое металлическое кольцо, охватывающее шею, гладкое, за исключением местечка по центру впереди, где золото переходило в крохотную подвеску. Закрытый замочек на узком кольце. — Элиот, — прошептал Квентин, пытаясь одним этим именем выразить всю свою вину и желание, но Элиот только покачал головой. — Сегодня тебе запрещено разговаривать. — Квентин закрыл рот, теребя замочек на ошейнике в пальцех, и Элиот нахмурился — такой красивый и непривычно жёсткий, словно застёгнутый на все пуговицы. — Ложись на спину. Руки за голову. Квентину стало и жарко, и холодно разом; он вдруг резко осознал, что полностью обнажён. Элиот сдёрнул с него одеяло, последнюю преграду между ними, и Квентина окатило прохладой вечернего Филлори. Элиот поднялся и ступил коленом на постель, окинул Квентина, послушно съехавшего по простыням ниже, привычным жадным взглядом, и мотнул головой, напоминая о последнем приказе. Квентин медленно поднял руки, взялся за переплетённые прутья изголовья, и невидимые ленты снова связали его, крепко стянув запястья. Так сложно было удержаться от слов, не просить Элиота о прощении, не объяснять свои причины, а молчать, подрагивая всем телом. Элиот не замедлил с продолжением — скользнул на постель, уселся у Квентина между ног и демонстративно изогнул бровь, разглядывая его член, тяжело и твёрдо прижавшийся к животу. Квентин сглотнул и зажмурился, не в силах выдерживать этот взгляд, и тут же почувствовал, как путы скользнули по груди, настойчиво развели ему колени и потянули наверх. Распахнув глаза, Квентин увидел Элиота: одной рукой тот колдовал, медленно шевеля пальцами, а другой гладил себя поверх штанов, где тонкая ткань уже стояла крупной палаткой. Путы теперь держали Квентина откровенно раскрытым, от этого загорелись щёки и жар пополз по груди, а потом Элиот положил руку ему на бедро, и Квентин вскрикнул — так сильно ему хотелось этого прикосновения. Пальцы были твёрдыми, весь Элиот словно закаменел, пока Квентина не было, и теперь сквозь эту броню было не пробиться так просто. Квентину отчаянно хотелось поцеловать своего короля, обнять его и бормотать бессвязные оправдания, уткнувшись в шею, дать себя выебать наконец и забыть обо всём, но вместо слов Квентин только заскулил, когда Элиот над ним прошептал последнее заклинание и придвинулся ближе, прижимаясь горячим и твёрдым к его заднице. — Мой, — шепнул Элиот, словно по нервам хлестнул, и Квентин вскрикнул, пытаясь податься навстречу его глубокому и жадному толчку, но путы держали крепко. — Ты мой, Квентин, — горячечный шёпот настиг его между толчками, стонущего бессильно и сладко, раскалённые пальцы обхватили его член, а другие сжали под коленом, и это было так хорошо, что Квентин едва не заорал, выгибаясь под жёсткой лаской. Элиот трахал его, как метил, словно присваивал себе заново, согнув пополам, и Квентин давал ему, скуля и раскрываясь, сгорая от жадности и вздрагивая от каждого властного толчка. Элиот, Элиот, Элиот... И как он жил без него все эти годы? — Кончай, Квентин, — приказал Элиот ему на ухо и укусил нежную кожу повыше ошейника, прямо под ухом, спустился жёсткими, сладкими поцелуями на грудь, и Квентин без тени сомнения сжался под его пальцами, разрываясь на части от удовольствия, и кончил так, что в глазах потемнело. И ничего не осталось, кроме члена Элиота внутри, его рук, его губ на коже, горящей огнём, а потом Элиот стиснул его в объятиях и рвано выдохнул Квентину во взмокшую шею, кончая, содрогнулся, навалившись всем весом. Но когда Квентин уже поверил было, что гроза миновала, тяжёлое тепло покинуло его. Элиот отстранился, погладил его по горящей щеке и порывисто встал, вытираясь и завязывая штаны. Когда за ним закрылась дверь, Квентин остался один в огромных королевских покоях. Путы отпустили его сразу с щелчком замка, и Квентин поспешно нашёл и натянул одеяло до самого подбородка. Его всё ещё била дрожь, крупная и горячая, и тело сладко ныло там, где Элиот его трогал. Горели губы, и Квентин съехал в постели поглубже, поджал колени, чувствуя, как влажно течёт по бёдрам. В голове было пусто, и только новый ошейник едва ощутимо жёг всё ещё влажную кожу, незримо напоминая об Элиоте. *** Квентин проснулся один. Вчера он вырубился почти сразу, даже не сходил вымыться, и теперь прилипшие простыни сразу же напомнили о произошедшем. Осознание накатило все разом. Он в Филлори! Он дома. Мысль ярко вспыхнула внутри счастьем, но тут же покрылась холодом понимания: Элиот зол. Он был так разъярён, как Квентин никогда раньше не видел. И ошейник, что сейчас сковывал горло, не дарил приятное тепло — напротив, он чуть сдавливал, и держал крепко своей тяжестью. Элиота рядом не было. Он и раньше не всегда оставался на ночь, но впервые у Квентину было так тоскливо без него. Кое-как собрав себя в кучу, Квентин добрёл до ванной, умылся и привёл себя в порядок. Нужно было найти Элиота. Объяснить ему, что произошло, дать понять, что он... не хотел. Не собирался уходить. Не насовсем! Торопливо одевшись, Квентин попытался выйти из комнаты, но столкнулся с проблемой: он не мог переступить порог. Шею тут же сдавило чуть сильнее, и он захрипел, хватаясь за металл ошейника. Здесь явно работало заклинание. Гораздо более жёсткое, чем раньше. Значит, вот так теперь будет? Квентин взъерошил волосы и, вернувшись к постели, присел на краешек. Теперь он по-настоящему узник. Раб. Вот его место. Элиота не было весь день. Квентину дважды приносили поесть, но попытки хоть что-нибудь разузнать у слуг не увенчались успехом: те словно получили приказ обращаться с ним, как с мебелью. Квентин изнывал от скуки — в покоях не было книг, вид из окна быстро наскучил, а спать он не хотел. Тревога и боль смешались внутри, и он не находил себе места. Если первую половину дня Квентин просто метался по комнате, не зная, куда себя деть, то вторую он потратил, завернувшись в одеяло и судорожно размышляя над тем, как облажался. За всей своей «тщательной» подготовкой (теперь хотелось смеяться, а тогда Квентину правда казалось, что он подумал обо всех возможных проблемах), Квентин забыл о том, что время в Филлори и на Земле идёт по-разному. Он прочитал об этом в какой-то книге в самом начале своей новой жизни и забросил это «бесполезное» знание в дальний угол, где его благополучно занесло метафорической пылью. За те три мучительных дня, проведённых на Земле, в Филлори прошла целая неделя. Квентин догадался об этом, присмотревшись к кипящей во дворе замка рутине: он давно научился различать, в какой день к королевскому двору привозили мясо, а в какие дни глава стражников муштрует новобранцев. В Филлори прошло не меньше недели, а может, Элиот даже вернулся раньше из своего дипломатического похода. И нашёл пустую комнату. Квентин ведь даже весточки ему не оставил — и теперь даже не знал, сделало бы это лучше или хуже. А ещё на столе, с его стороны постели, лежала аккуратная стопочка писем, запечатанных королевским вензелем, но Квентин весь день боялся к ним подходить, оттягивая неизбежное. Элиот пришёл к вечеру — такой же серьёзный, без следа тёплой улыбки на лице. Квентин рванулся к нему, но резко остановился, подчиняясь взмаху руки. — Элиот... — Вот как теперь будет, Квентин. — Это «Квентин» вместо «Кью» резануло слух. — Никакой библиотеки, никаких прогулок. Это заклятие сложнее и не основано на закольцованности пространства. Оно завязано на моей воле. Поэтому ты будешь оставаться там, где я прикажу. Сегодня и следующие два дня это твоя комната. Дальше посмотрим. Элиот прошёл к креслу и сел в него. — Послушай, ты неправильно меня понял... — начал было Квентин. — Я просто хотел... — Я говорил тебе, — холодно оборвал его король. — Говорил, что ты не можешь вернуться на Землю. Верно? И ты обещал следовать этому правилу. Взамен я подарил тебе всё: новую жизнь, свободу, возможность изучать мир, который тебя принял. Я позволил тебе стать мне другом. И ты меня предал. Спасибо за урок, Квентин Колдуотер. От злой ярости в его голосе становилось жутко. Но ещё страшнее было от того, как сквозь эту ярость просачивалась боль. Пока мысли Квентина судорожно метались в голове, Элиот сидел почти неподвижно, глядя куда-то вдаль и словно ничего не видя перед собой. — Элиот, — тихо начал Квентин, но его остановил резкий взгляд. — Меня не интересуют твои причины. — Но ты должен, — взмолился Квентин, поднимаясь с постели, и вздрогнул, упрямо кусая губы, — должен меня выслушать! — Я тебе ничего не должен, — тихо произнёс Элиот, до белизны сжимая подлокотники кресла. — Будь благодарен, что твоё место здесь, а не в камере вместе с твоим услужливым Странником. — Пенни тут не при чём, — испугался Квентин, — я не оставил ему выбора! — Выбор есть всегда, — глухо ответил Элиот, и от боли в его голосе у Квентина сжалось сердце. — Твой Странник позарился на оплату и теперь пожинает плоды. Он мог просто сказать «нет». — И я бы нашел другого Странника, — глухо сказал Квентин. — Ты вправе... злиться на меня. Я заслужил. Но Пенни не причём. Он выполнял свою работу, выполнял... заказ. Я единственный, кто виноват. — Вот как? — прошипел Элиот, поднимаясь с кресла. Теперь он стоял близко, и Квентину пришлось запрокинуть голову, чтобы посмотреть ему в глаза. От Элиота всё ещё веяло злостью, но вместе с тем силой и... желанием. И Квентин вопреки ситуации поймал эту волну. — И как же ты намерен искупать свою вину, м? Он не знал, как. Но что-то внутри вело его, подсказывало. Медленно Квентин сцепил руки за спиной и опустился на колени. Покорный, со склонённой головой. Элиот наверху насмешливо хмыкнул. — Думаешь, играть в покорного слугу — хорошая идея? Думаешь, меня разжалобит твой щенячий взгляд? Он взял Квентина за подбородок, вынуждая посмотреть себе в глаза. — Я и так могу сделать с тобой всё, что пожелаю. Всё, Квентин. Он несколько долгих секунд изучающе смотрел Квентину в лицо, а затем приказал: — Раздевайся. От его тона по коже побежали мурашки, и Квентина окатило горячей волной дрожи. Облизав губы, он принялся, путаясь в пуговицах, расстёгивать свою домашнюю рубашку, потянул её с плеч под внимательным тёмным взглядом. Элиот смотрел, скрестив руки на груди, но его взгляд понукал и торопил — развязать штаны, дать им упасть на пол, переступить через штанины. — На кровать, — голос Элиота теперь был хриплым и низким. Пока Квентин отступал к постели, Элиот не отводил от него глаз, а его пальцы медленно расстёгивали строгий, под горло, ворот камзола. Эти руки... Они всегда завораживали Квентина, и сейчас у него тоже поплыло перед глазами от одного взгляда на эти красивые пальцы, унизанные перстнями. — Эл, — позвал Квентин, неловко забрался на кровать и приподнялся на локтях. — Не заставляй меня снова запрещать тебе говорить, — бросил Элиот, присел на постель рядом и положил горячую ладонь Квентину на бедро. — Лучше молчи, Квентин, или придётся придумать тебе наказание пострашнее нового украшения. Его пальцы скользнули Квентину по груди, огладили горло и зацепили ошейник. Звякнул замочек, ударившись о металл кольца, и Квентин замер под Элиотом, часто моргая и приоткрыв губы в бессильном желании высказаться. Элиот, словно забывшись, приласкал кончиками пальцев его шею над кромкой ошейника — а затем, словно одёрнув себя, убрал руку и поджал губы. — Не так. Его руки заставили Квентина перевернуться на живот и вздёрнули вверх за бёдра. Колено раздвинуло ему ноги, а горячие пальцы скользнули по животу, задели костяшками уже твёрдый член, и Квентин вспыхнул, упёршись лбом в ладони. — Тебе нравится, — тихо сказал Элиот, убрав руку. Квентин отчётливо представил, как он разглядывает влажный след на ладони, и загорелся ещё сильнее. — Хотя какое мне дело, не правда ли? Квенти с усилием приподнялся на локтях, пытаясь сказать хоть слово — и только ахнул, почувствовав прохладу смазки внутри после короткого щелчка чужих пальцев. Второй ладонью Элиот надавил ему между лопаток, властно и твёрдо, заставляя ещё сильнее выставить задницу. Чувствуя, как возбуждённый член прижимается к животу, Квентин всхлипнул тихо и прикусил губу, зажмурился, подрагивая в ожидании прикосновения. Элиот медлил. Ожидание казалось Квентину невыносимым. Он сам не понимал, почему его так накрыло: ему до боли хотелось,чтобы Элиот его коснулся, позволил развернуться и поцеловал — как раньше, властно, но нежно, поддерживая ладонью затылок. Сам Квентин наверняка выглядел сейчас унизительно, но ему было все равно. Все равно, лишь бы Элиот... Сзади зашуршала ткань, а затем кровать выпрямилась от исчезнувшего чужого веса. — Повернись, — приказал Элиот. — И оденься. Сегодня я не хочу тебя. Квентин смотрел, как он застёгивается обратно,и молчал, раздираемый обидой и тоской. Предательский член и не думал опадать, и Квентин потянул к себе штаны, чтобы хоть немного прикрыться. Элиот застегнул все до одной пуговицы на камзоле и вышел, так и не сказав ни слова. Квентин рухнул обратно на постель, вжался лицом в подушку, пытаясь уловить остатки запаха Элиота — но тщетно, во дворце слишком хорошо убирали, а Элиот слишком давно здесь не ночевал. Уснул он ещё нескоро — только когда совсем вымотался от собственных бегающих по кругу мыслей. А проснувшись, поначалу долго не хотел возвращаться к реальности. Во сне Элиот улыбался и гладил его по волосам, щурясь на яркое солнце. Во сне всё было хорошо, и Квентин ничего ещё не испортил, ничего не сломал. В настоящем мире он был заперт в четырех стенах, и никто не желал слушать его неловкие оправдания. Бесцельно провалявшись в постели до самого полудня, Квентин выскреб себя из-под одеяла и умылся — и так и просидел следующие несколько часов на широкой скамье у окна в ванной, следя глазами за людьми во дворе. Чувства бурлили внутри, мешались друг с другом — обида, смятение, желание, злость, нежность, — и вся эта кипучая смесь никак не желала успокоиться. Квентин начал ходить кругами, пнул зачем-то ножку кровати и взвыл от боли, свалился на покрывала и закрыл ладонями лицо. К вечеру, когда сгустилась темнота, и вокруг замка медленно загорелись огни, Квентин вспомнил о письмах и заставил себя собраться с духом. Если завернуться в одеяло с головой, то можно было представить, что оно всё ещё пахнет Элиотом; с этой дурацкой мыслью Квентин забрался на кровать с ногами, уложил письма себе на колени и подковырнул первую восковую печать. В конвертах из дорогой тиснёной бумаги были письма от Элиота — он наверняка отправлял их магией с каждой стоянки своей дипломатической миссии. Знакомый почерк вился по строкам: Элиот скучал и сожалел о том, что Квентина нет с ним рядом, рассказывал в своей чудесной манере о том, что встретилось на пути, и насколько скучным было очередное полевое заседание совета. Квентин читал его слова, полные нежности и тепла, и у него плыло перед глазами от стыда и обиды. Их было немного, этих писем, всего несколько штук. В последнем Элиот смеялся и радовался досрочному возвращению, и обещал, что Квентину понравятся обещанные меха — а в конце изящный почерк Элиота стал немного торопливее и острее, когда тот описывал, как мечтает уложить Квентина на эти меха перед камином и... Дальше Квентин читать не мог — пришлось спрятать письма под матрас и долго лежать, уставившись в потолок, с колотящимся безумным сердцем. В каждом письме сквозили чувства. Квентин физически ощущал, как скучал Элиот, как хотел побыстрее вернуться — куда красноречивее любых признаний. Его застилало стыдом за поступок, который раньше казался необходимым. Он был рад,что повидал отца, но расплата за это оказалась слишком высокой. До этого момента Квентин не осознавал до конца, как сильно важен был ему Элиот и те... отношения, которые между ними возникли. А теперь в груди словно образовалась дыра. И Квентин не знал, как её заполнить. *** В таком заточении Квентин провел ещё два дня. К концу второго он готов был ковырять стены и разбивать окна, лишь бы делать хоть что-нибудь. Наконец за ним пришёл камердинер, молча протянул парадное одеяние и сообщил, что король ждёт его на вечернем приёме. Квентин принял приказ даже с благодарностью — сменить обстановку хотелось невыносимо. Элиот встретил его перед тронным залом, окинул почти равнодушным взглядом и бросил: — Не отходи от меня больше, чем на десять шагов. Иначе ошейник будет жечь. Мне всё равно, но тебе не понравится. Развернувшись, он вошёл внутрь, и Квентин на автомате последовал за ним. И тут же его накрыло переливами музыки и яркими красками бального зала. Оказалось, он скучал и по этому. Люди вокруг болтали и смеялись, кружились в танце, и во всём этом было так много Филлори, что у Квентина захватило дух. В воздухе, как в самый первый день, плясали искры магии, цветы и ленты, и девушки-служанки порхали вокруг гостей, предлагая им кушанья и развлечения. Квентин так засмотрелся на буйство красок и радостей, что не заметил, как Элиот прошёл сквозь толпу к площадке у тронов — только ошейник вдруг дрогнул, нагревшись, и слегка сжался, словно кто-то невидимый мягко потянул за поводок. Квентин торопливо пошёл следом, не успев толком испугаться, и покорно устроился на ступенях у трона Элиота. Потёр шею, надеясь, что вышло незаметно, и всё равно поймал взгляд Марго — прямой и насмешливый. Она явно считала, что он всё это заслужил. Остаток вечера Квентин так и просидел, приткнувшись на ступенях и от тоски прислушиваясь к просителям. Элиот небрежно восседал на троне, выслушивал каждого из гостей с очевидной заботой и вниманием на лице, и перед каждым решением быстро встречался взглядом с Марго — а потом и вовсе передал ей право голоса, а сам устало откинулся в кресле, переводя дух. Его пальцы взлетели с подлокотника и погладили Квентина по волосам — от неожиданности тот дёрнулся и спугнул их, но даже от такой простой ласки предательски защипало в глазах. С приёма они уходили вместе, последние, и Квентин с непривычки едва держался на ногах — и всё равно надеялся, что Элиот свернёт к нему в покои, вернётся в их постель и позволит всё объяснить. Но Элиот только холодно кивнул ему и ушёл к себе за соседние двери. Следующие недели стали для Квентина сущим адом. Элиот больше не запирал его в покоях, напротив, таскал повсюду за собой — на приёмы, переговоры, прогулки со знатью — не забывая показывать всем, и в первую очередь самому Квентину, где теперь его место. Квентин чувствовал себя собачкой на привязи, которую дёргают за ставший слишком коротким поводок. Порой Элиот забывался, и в его поведении мелькали прежние нотки — тёплые и добрые. Квентин вбирал их, затаив дыхание, но всегда неизбежно наступал момент, когда Элиот вспоминал и словно переключался. Он вообще стал теперь другим. Что-то в нем неуловимо надломилось, и Квентин не мог не думать, что это из-за него. Каждый раз, как Квентин пытался завести разговор о случившемся, Элиот пресекал это — словом, жестом, острым взглядом. Всё, что ему оставалось, это перечитывать письма снова и снова. Скоро он выучил их наизусть, и от этого стало только хуже: Квентин скучал по тому Элиоту. Ему по-прежнему не давали книг, но однажды Квентин попросил бумагу и чернила. И сел писать — всё, что приходило в голову, но адресуя каждую строчку тому, кто не хотел слушать. Но мог прочитать. Квентин писал письмо за письмом, рассказывая о своей жизни и чувствах. Как ему было страшно поначалу, как понравилось в Филлори после, как хорошо ему было с Элиотом, каким живым и счастливым он чувствовал себя до побега. И про сам побег тоже: Квентин пытался объяснить, почему поступил так, что отец — единственный, кто был ему важен на Земле. Как Элиот единственный, кто важен сейчас. Квентин не отдавал их. Но количество свитков в столе множилось с каждым днём. А через несколько недель — Квентин, честно говоря, потерял им счёт, томясь от тоски — на очередном приёме он осторожно поднялся на ноги после очередного прошения и отошёл к столам неподалёку. Ошейник слегка нагрелся, и Элиот проводил его долгим взглядом, но Квентин повёл плечами и сделал вид, что ничего не заметил. Никаких правил он не нарушил, просто отошёл за едой. Элиот с Марго наверняка справятся с очередным жизненно важным вопросом и без его присутствия. У столов Квентин тихо выдохнул, уже успевший устать от бесконечной суеты, и налил себе воды. — Не желаешь фруктов? — Квентин чуть не выронил стакан, и девушка его возраста с корзиной в руках звонко рассмеялась. — Какой пугливый. Король тебя совсем замучил? Квентин бросил быстрый взгляд на королевскую ложу и вздохнул. Девочка явно сделала по его лицу какие-то неверные выводы и сочувственно взглянула ему в лицо, придвинувшись ближе. — На кухне говорят, он тебя из спальни не выпускает, — прошептала она, подсовывая ему корзинку с фруктами, — правду болтают, скажи? Квентин прикрыл глаза и натянуто улыбнулся. — Не можешь, да, — вздохнула девушка и заботливо заправила ему за ухо прядку — Квентин с трудом не дёрнулся в сторону и не уронил со стола блюдо с пирожными. — Возьми хоть персик или сливу, а то на ногах едва держишься. Квентин улыбнулся ей, на этот раз вполне искренне, коротко поблагодарил, выудил из корзинки краснобокий сочный персик и надкусил его. Девушка довольно хмыкнула и сбежала куда-то в толпу, разносить фрукты другим гостям. Персик и правда оказался отличным, у Квентина даже по пальцам потекло, и пришлось украдкой слизать сладкую мякоть с ладони. Ему стало немного легче, и даже остаток приёма пролетел незаметно под негромкие разговоры придворных и щебет гостей. Было здорово перекинуться парой слов хоть с кем-то. Весь вечер Квентин выглядывал эту девушку, гадая, как давно она служит при дворце — раньше он её не видел. Да и она, судя по всему, не до конца понимает ситуацию, раз решила с ним заговорить. Но её озорная улыбка и теплые глаза немного развеяли тоску на сердце. Элиот не дождался окончания приёма. Передал право вести танцевальную часть Марго, а сам прошёл к выходу, жестом подозвав Квентина к себе. Он не был против, хотя и не хотел снова оказаться в пустых и безмолвных покоях. Элиот стремительно шёл вперед, и Квентин вдруг заволновался: чудилось ему в настроении короля что-то не то. Завернув за угол, он едва не врезался в резко остановившегося Элиота. Тот повернулся, и вопрос умер у Квентина на губах. Элиот смотрел так, что подгибались колени. А в следующую секунду Квентина уже прижимали к стене и целовали — грубо и напористо, не давая возможности ответить. — Элиот, — выдохнул он, когда удалось вдохнуть хоть немного воздуха. Сердце колотилось как бешеное, внутри моментально вспыхнуло желание, и Квентин замер, вцепившись Элиоту в камзол. Но Элиот и не подумал ответить — вместо этого развернул Квентина лицом к стене и жарко выдохнул в шею. Квентин почувствовал его руки на своей заднице и закусил губу, чтобы не застонать от нахлынувшего желания. — Молчи, — прорычал Элиот ему в затылок, — молчи, или, клянусь богами, я оставлю тебя здесь и уйду. Квентин закивал, подаваясь ловким рукам, которые резко дёрнули завязки на штанах и спустили их к щиколоткам. Элиот вжался в него твердой, жаждущей плотью, и Квентин выдохнул. Господи, как же он скучал. Невыносимо, ужасно, страшно скучал по чужому теплу, по знакомой хватке и запаху, по жажде, которую, кажется, невозможно утолить. Элиот задрал на нём рубашку, обшарил живот и сжал пальцы на члене, другая его рука взлетела в воздух, и Квентин в который раз поблагодарил всех чокнутых филлорийских богов за магию удовольствий. Элиот надавил ему между лопаток, не отнимая губ и языка от шеи, и Квентин задохнулся, почувствовав в себе его твёрдые умелые пальцы. Он так долго держался только на одних воспоминаниях и грязных фантазиях, что сейчас чуть не сошёл с ума, надеясь только, что всё это не сон. Сейчас, прижимаясь щекой к прохладному камню, Квентин мог только глотать стоны и всхлипы, жмуриться и молчаливо просить больше, сильнее, всё сразу, лишь бы Элиот не бросил его больше одного. В соседнем коридоре послышались шаги, и они оба замерли: Квентин с колотящимся сердцем, Элиот со сбитым дыханием, прижимая его к себе. А потом Элиот прикусил мочку его уха, заставив вздрогнуть, и медленно толкнулся внутрь, дюйм за дюймом, пока Квентин не подавился воздухом и не царапнул бессильно стену, заполненный целиком. — Ты мой, — прорычал Элиот ему на ухо, низко и хрипло, и начал трахать, вжимая в стену всем телом. Квентин расстался с последними мозгами ещё с первым толчком и теперь только кусал губы и задыхался от счастья и близости, которой ему так долго и так отчаянно не хватало. Даже так, грубо и жёстко, на грани боли, Элиот брал его правильно — ровно так, как Квентину было нужно. Он умирал в его руках, от сладкой заполненности внутри, от крепкой ладони на члене и языка за ухом. Элиот трахал его, как свою собственность, в коридоре, где их могли услышать и обнаружить в любой момент, но это даже подогревало желание. В какой-то момент Квентин все же хрипло застонал, не удержавшись от сладкого выдоха «Элиот», и в тот же миг король сжал зубы на его загривке, прямо над ошейником, и огладил головку члена большим пальцем. Квентин выгнулся, кончая неожиданно для себя самого, и Элиота сорвало следом. Когда Элиот вышел из него, заставляя ощутить теплое семя, стекающее по бёдрам, Квентин едва устоял на ногах — до того подгибались колени. Он цеплялся за шероховатую стену, пытаясь успокоиться и выровнять дыхание, и на мгновение забыл, как дышать, ощутив, как Элиот невесомо убирает с его шеи взмокшие пряди волос. — Не флиртуй с ней, — грубо на контрасте с нежным жестом сказал Элиот. — Не смей ни с кем флиртовать. Ты мой, Квентин. И если ты осмелишься ослушаться и этого приказа, я... Квентин медленно обернулся, поймав темный взгляд, и облизал пересохшие губы. — Я всегда был твоим. И буду. Ты знаешь. — Думал, что знаю, — горько отозвался Элиот, уронив голову ему на плечо. — Оказалось, что зря. Квентина словно под дых ударило его смятением и болью, а Элиот, словно собравшись с силами, отстранился и тяжело вздохнул. Его пальцы погладили Квентина по внутренней стороне бедра, задели влажное, и Квентин сладко вздрогнул, заново переводя дух. — Иди к себе, и чтобы никто тебя в таком виде не заметил, — приказал Элиот тихо, завязывая собственные штаны. Квентин, преодолевая желание просто сползти по стенке на прохладный пол, подхватил и с трудом натянул свои штаны. — Ну же, Кью, не тяни время. Сердце от привычного нежного имени пропустило удар, но Элиот поспешно одёрнул себя и подцепил пальцами край ошейника, заставив Квентина приподнять подбородок. — К себе, — напомнил он негромко, отпустил, и сам пошёл первым. Но ночевать всё равно не остался, свернул в собственные покои, хоть и помедлил немного в дверях. Эту ночь Квентин спал наконец-то нормально. Тело словно снова вернулось к нему, он чувствовал сладкую боль и удовлетворённость, и что-то сладко сжималось внутри при воспоминании об Элиоте. Элиот хотел его. Элиот был с ним ласков, несмотря на то, что прятал это под напускной жёсткостью. То, как он держал Квентина, как входил под идеально правильным углом, как сорвалось с его губ привычное «Кью»... Все это давало надежду, что, может быть, у Квентина ещё есть шанс все исправить. Может быть, он сможет снова заслужить внимание своего короля. Стоя в ванной, Квентин смывал с себя последствия их коридорного эпизода и заново ощущал свое тело. Которое было словно создано под Элиота. Только с ним он испытывал такое удовольствие, такую осознанность момента «здесь и сейчас». И дело было не только в сексе. Просто Квентин, кажется, действительно любил Элиота. Мысль прошила его копьём, он даже замер на мгновение. Был ли в его жизни хоть кто-то, у кому Квентин испытывал бы подобное? Даже его детский краш на Джулию, долгий и мучительный, не был таким ярким. Чувства к Элиоту ощущались океанской волной, утягивающей на самую ласковую глубину. «Нужно бороться за то, что любишь», — словно наяву услышал Квентин слова отца. Был ли между ними такой разговор? Или Квентин выдумал его в череде своих бесконечных фантазий о нормальных отношениях с людьми? Но это было неважно, потому что отец был прав. Он должен бороться за Элиота. *** Следующие несколько дней Квентин провёл в постоянном ожидании, готовый в любой момент сорваться за Элиотом, помани тот хоть жестом, хоть взглядом. Но король держал себя в руках и даже не смотрел в сторону Квентина в те минуты, когда они находились рядом. Тем не менее, через несколько дней вместе с завтраком Квентину принесли книги — никакой документалистики, ничего важного, просто филлорийские рассказы и сказки. Но Квентин вцепился в них, как голодный пёс, и проглотил первую за несколько часов, прежде чем опомнился, что эта скромная стопка могла быть его запасом на неопределённое время. Следующую он усилием воли отложил и взялся за очередное письмо, прекрасно понимая, что без приказа Элиота ничего хорошего ему точно было не видать, и написал, как сильно благодарен — несмотря на устойчивое чувство, что не заслужил ни этих книг, ни прощения. А ещё через день дверь в комнату Квентина приоткрылась поздним прохладным вечером, и Элиот проскользнул внутрь, усталый и беспокойный, пытаясь скрыть нервозность на красивом лице. — Молчи, — приказал он привычным мотивом, обошёл постель и присел с другой стороны, расстёгивая камзол. — Я не обязан тебе это объяснять, но в моих покоях королева Марго изволит принимать важных гостей. Квентин послушно молча кивнул и подвинулся на свой край кровати. Элиот разделся до нижней рубашки и забрался под одеяло, натянул его до подбородка и повернулся к Квентину спиной. Его пальцы взлетели и потёрли висок, Элиот тихо вздохнул, явно мучаясь от головной боли, и Квентина всего скрутило желанием помочь. Утолить его боль, отвлечь, как угодно, но... Но король не желал его помощи. Помедлив, Квентин улёгся удобнее, натянув одеяло повыше. Элиот молча щёлкнул пальцами, гася свечи, и снова тихо вздохнул. Квентин лежал, глядя в потолок и гадая, на самом ли деле Элиот не мог выдворить Марго из своих покоев, и почему в таком случае он не пошёл куда-нибудь ещё. Элиот тихо дышал, но ритм был неровный, и Квентин знал, что тот не спит. — Я прочитал твои письма, — тихо сказал он. — И писал в ответ. На столе лежит стопка. Они твои. Элиот молчал, и Квентин счёл, что это неплохой знак. — Я не хотел делать тебе больно, — прошептал он. — Я только хотел увидеть отца. Увидеть — и вернуться. Ты бы даже ничего не заметил. План казался мне совершенным. Квентин облизал пересохшие губы и продолжил: — Я испугался, когда исчез ошейник. И ещё сильнее — когда потерял амулет. Я знал, что без него не смогу вызвать Пенни обратно. И это было худшее ощущение в мире. Я не знаю, что делал бы без тебя, Элиот. И я счастлив... счастлив, что ты здесь, пусть даже не хочешь меня выслушать. Квентин замолчал и услышал вдруг мерное дыхание — Элиот уснул. Много ли он успел услышать? Повернув голову, Квентин осторожно, едва уловимо коснулся кудрявых волос. — Я очень скучаю, Эл, — выдохнул он, прежде чем убрать руку. *** Наутро Квентин проснулся — и первым делом торопливо развернулся под одеялом, проверяя, не успел ли Элиот уйти к себе. Но тот ещё спал, трогательно раскинувшись на постели; у Квентина дыхание перехватило от этой картинки, от рассыпавшихся по подушке кудрей и выражения мягкого спокойствия на лице короля. Облизав губы, Квентин придвинулся немного ближе, смакуя каждое мгновение близости. За ночь Элиот почти скинул с себя одеяло, и теперь оно едва прикрывало ему бёдра — Квентин торопливо сглотнул, увидев очевидный бугор в районе паха, и с трудом удержал руки при себе. А потом, прикусив губу, всё же осторожно потянул край одеяла на себя. Нижняя рубашка на Элиоте тоже сбилась во сне, собралась складками на животе, ничего не скрывая, и Квентину пришлось ещё раз гулко сглотнуть, когда одеяло совсем сползло. Дальше он действовал совсем без участия головы: просто сполз на постели пониже, шалея от собственной наглости, зажмурился и осторожно взял в рот упругую гладкую головку. Элиот сладко вздохнул и потёрся щекой о подушку. Квентина захлестнуло желанием. Он облизал головку и насадился ниже, на крепнущий с каждой секундой ствол. Знакомый запах и вкус захватили его, и Квентин с удовольствием прикрыл глаза. Сжал плотнее губы, ведя ими по горячей гладкой плоти, задевая языком выступающую венку. Если бы не необходимость вести себя тихо, он бы заурчал — настолько ему нравилось снова чувствовать Элиота всем собой. Член уже был полностью твёрдым, и Квентин насаживался глубже, пропуская головку в горло. Элиот наверху шумно задышал, а в следующее мгновение Квентин почувствовал его ладонь в своих волосах. Чёрт возьми. Он едва не застонал от разочарования. Сейчас Элиот окончательно проснётся, разозлится и оттолкнёт его, а затем и вовсе перестанет появляться здесь. Было страшно даже поднять глаза. Пальцы короля сжали его волосы, а затем вдруг скользнули на затылок и легко надавили, вынуждая опуститься ниже. От радости Квентин почти забыл, как дышать. Шумно сголотнул и расслабил горло, пропуская член глубже. Элиот сверху тихо застонал. Квентин, вдохновлённый его откликом, взялся за дело с удвоенным пылом: устроился поудобнее и с наслаждением обвёл языком головку, приласкал чувствительное местечко под ней и обнял губами, посасывая. Элиот отозвался низким стоном, подбросил бёдра, и Квентин не замедлил дать ему больше — позволил толстому стволу растянуть рот и скользнул по нему вниз и вверх. Элиот сжал пальцы в его волосах, заставляя насадиться глубже, развёл колени и откинулся на подушках, тяжело дыша. А потом всё его тело вдруг резко напряглось у Квентина под руками, и терпкий солёный вкус наполнил рот, потекло по губам и подбородку. Квентин прикрыл глаза, пережидая горячую сладкую пульсацию, шумно сглотнул и медленно выпустил опавшую плоть, облизывая натруженные губы. Элиот смотрел на него сверху вниз, приподнявшись на локтях, и глаза его, сытые и тёмные, словно видели Квентина насквозь. Квентин смотрел в ответ, безотчётно облизывая испачканные губы. Он наверняка выглядел пошло и развратно, и желание под этим взглядом ничуть не утихало. Медленно Квентин скользнул ладонью в собственные штаны и сжал член. Элиот выдохнул, но ничего не сказал. Квентин смотрел на него и дрочил — быстро и безыскусно, желая быстрее достичь разрядки, — и кончил с коротким стоном. Элиот моргнул, словно прогоняя иллюзию. — Хорошее представление, — хмыкнул он, поднимаясь. — Рад, что тебе понравилось. — Тебе, судя по всему, понравилось больше, — бросил Элиот через плечо, натягивая камзол. — Не думай только, будто это что-либо значит. Но это значило — Квентин был уверен. Что-то эта совместно проведённая ночь изменила между ними, быть может, начала склеивать разбитое им по осколку? В следующие дни Элиот приходил ещё несколько раз — всегда молча, но со страстью, от которой Квентин моментально вспыхивал и отзывался. Они не целовались, но Элиот позволял Квентину ласкать себя, и Квентин находил в этом собственное удовольствие. Это был их способ снова найти путь друг к другу. Однажды они и вовсе проснулись в обнимку, переплетясь конечностями, и Квентин счастливо дышал Элиоту в шею целых несколько минут, пока король приходил в себя. В то утро Квентин украдкой увидел, как Элиот задумчиво смотрит на стопку писем у него на столе. *** Летние дни в Филлори сменились осенними и тянулись теперь медленно, словно от заката до рассвета успевало пройти больше часов, чем должно было. С книгами Квентину было легче, но всё равно большую часть времени он болтался неприкаянным в четырех стенах, от скуки заучив все до единого титулы всех приближённых короля и королевы. По той же причине, кажется, Квентин начал подолгу спать — частенько его клонило в сон ещё до темноты. И вставать по утрам потом было всё тяжелее, несмотря на то, что спал он крепко и долго. Квентину приходилось каждый раз искать для себя хоть призрачный повод выбраться из-под одеяла, преодолев тягучую сонливость, и провести ещё один день в своих покоях или тронном зале, ожидая вечера. Вечер мог принести счастье: вечером Элиот приходил к нему — не каждый раз, но приходил неизменно — и каждый его визит словно заставлял Квентина загораться изнутри. Даже его глухая тоска отступала в присутствии короля, и Квентин медленно, шаг за шагом завоёвывал своё право на близость, прикосновения и ласку. Рядом с Элиотом ему даже легче дышалось, и тем труднее было смиряться с его уходом. Тем холоднее становилось в одинокой кровати, в которой Квентин сворачивался тесным клубком, пытаясь сохранить остатки чужого тепла и не провалиться сразу же в новый виток тоскливого ожидания. Если бы он мог выйти наружу, снова увидеть солнце, играющее на поверхности озера. Или хотя бы буйную зелень внутреннего двора — не из окна своих покоев. Но Квентин не решался просить об этом. Знал, что не должен, и поэтому каждый раз сдерживался. Элиот и так был к нему слишком добр. Квентин отчаянно боялся разрушить этот тоненький лёд, снова соединивший их жизни. Они снова начали разговаривать. Элиот всегда был словоохотлив, и ему очевидно было сложно хранить молчание. Поэтому он говорил: делился какими-то эпизодами прошедшего дня, ворчал на Марго, иногда даже читал вслух. Квентина завораживал его голос; всё в нём завораживало. Словно любовь, осознанная и признанная наконец, росла и ширилась внутри. Квентину хотелось быть рядом. Близко. Постоянно. Поэтому частенько он опускался на пол у кресла короля, прижимался к его бедру и закрывал глаза. В этой полудрёме становилось уютно и спокойно, а пальцы Элиота, неосознанно перебирающие волосы, дарили настоящую ласку. Если бы только Элиот никогда не уходил. Квентин готов был вечно оставаться в покоях, лишь бы и Элиот был с ним тоже. Ему нравился такой мир на двоих, где Элиот забывал иногда, что он король, и снова напоминал того улыбчивого мальчишку которого Квентин встретил в первые часы пребывания в Филлори. Как бы Квентин хотел вернуться в то благословенное время. Но пути назад не было. Оставалось только жить в настоящем. И жил Квентин одной надеждой, что однажды сможет пройти по этому тонкому льду и снова коснуться сердца Элиота — и поклясться никогда больше не причинить ему боли. Элиот поверит — должен поверить, Квентин каждую ночь видел это в своих снах. Пока сны не перестали к нему приходить. Из зеркала на Квентина по утрам смотрел какой-то другой человек, серый от усталости и тоски — и только с Элиотом он становился самим собой. Квентин не желал думать о тех временах, когда на Земле по своей воле угодил в место, где отчаянно боролся с такой же густой, душащей тоской, из которой не было выхода. Сейчас у него не было сил бороться. А однажды Элиот, занятый чем-то неотложным, не приходил к нему целых три дня, и к началу третьего Квентин просто не смог подняться с постели. Даже чтобы поесть или умыться — слабость навалилась на него ватным одеялом, задушила, приковав к кровати. Элиот придёт вечером, Квентин был в этом уверен. Ему только нужно было продержаться до вечера. Устав бороться, Квентин прикрыл налитые свинцом веки, и темнота накрыла его с головой и утопила в чёрном тяжёлом сне. Ему снился домик у того озерца, куда они любили ездить с Элиотом, только лес вокруг почему-то был серый, словно присыпанный пеплом. И сам домик уже не казался уютным, от него веяло холодом. Квентин протянул руку, чтобы открыть дверь, слыша, как где-то далеко, словно из-под воды, его зовёт Элиот. Элиот... Вот кто ему был нужен. Вот к кому нужно идти. Но сил развернуться и уйти уже не было. Квентин толкнул дверь и провалился в черноту.