Егор Летов

оседлав, как планету, яблоко, утопив себя в судороге галактики, разбив ненасытный лоб без всяческого усилия, путешествуя секунды (столетия) в праздничной кипучести космических горизонтов, и встречая по радужным электричкам печальных простых землян, а также пленительное море других существ, ветвистых и алхимических, мимикрирующих к глобальности, назойливо-неприкаянных, как часы, вне памяти проникших в святое и потаенное, рассказанное без слов и неслышимое ушами, чтобы было снаружи и ослепительно, негаданно, словно дождь, как леденцовый обморок, как сердобольная орфография в каплях вязкого ничего, разгадывая глазами летающих и парящих, красных и осенних мишуток, извилисто чужеродных в перемолотом навесном безмолвии, в набитой до звёзд могиле, в государстве благолепной петли, что похоже на малиновое варенье, пропахшее лунным потом и пряничными цветами, где однажды будет бесконечное лето, нефтяное, как игра в самолётики, оловянное, как кукольная игривость, и поплывут по нему зяблики, апельсины, рождественские оркестры, огни без лампочек, и стекла без оправы очков и рам, и станет там преподобный подвиг, надвинутый, словно мебель, непрожаренный, как заря, азартный и навсегда, а мы вскинем себя с колен и пойдем по лазурной небыли, и нарвалы вымоют наши лица, вымоют от грязных бутылок, замшелых окон, от зоопарков и пролетариев, пропитых апофеозов и лагерных демонстраций, от серной речи, музейной горечи, от всякого одиночества.