pron texts

      — Ну, и куда привела тебя твоя дурная сила? — оскал перед глазами кажется совсем звериным, клыкастым, жутким. Горячий шепот в лицо раздражает. — Какая жалость, ни силы, ни победы. Какая жалость, а?              Данте кажется монстром из детских кошмаров, горящие адским пламенем глаза — наваждением из снов. Он укладывает ладонь на щеку, грубо прихватывает кожу, плохо контролируя силу (или не желая ее контролировать), ближе к линии челюсти.              — Не смотри на меня так, Верг. Ну, чего ты. Сам ведь обмолвился, что победителю все.              Данте обводит большим пальцем аккуратный подбородок, ведет по плотно сомкнутым в тонкую белую полоску губам. Вергилий закрывает глаза. Ненависть бурлит в груди, взмахивая черными плешивыми крыльями, норовит вырваться из глотки тысячью ругательств. Демон мягко гладит костяшками щеку, мозолистой ладонью шею, щекочет под подбородком. И ощущения выжигают на легких огненные знаки, дьявольские руны, уничтожающие остатки физической силы. Вергилий открывает глаза.              Серый лед мерцает в радужке, переливается чем-то, что Данте даже не пытается уловить. Ему нравится, и это самое главное. Плевать, что чувствует этот подонок. Ему было плевать, теперь плевать и ему.              — Давай, расслабься, — Данте прижимается лбом ко лбу брата, забираясь сильными руками под футболку с широким вырезом. Под свою же футболку, благородно одолженную дорогому родственнику. Тонкая белая кожа обтягивает выпирающие ключицы, его худоба впечатляет. — Раскрой рот.              Вергилий отводит взгляд. И подчиняется.              — Не впервые, да? Как тебе, понравилось у Мундуса в гостях? Не переживай, я отомстил за тебя, братишка. Произошло недоразумение, — Данте оттягивает пальцами нижнюю губу, обнажая ряд мелких белых зубов. — В Аду совсем жрать нечего было?              Рельефный живот с мягкой кожей гладить одно удовольствие. Рука нащупывает острую подвздошную кость, шарит от пупка к поясу низко посаженных штанов, а затем стремится к груди.              — Поделись секретом. На всем твоем блядском теле ни одного блядского волоса. Как так-то? — Данте целует Вергилия в лоб, и тот подается назад, упираясь руками мужчине в грудь. Мышцы четко очерчены, вот только любая человеческая сила — ничто по сравнению с дьявольской мощью. Данте бархатно смеется. — Тише, милая. Тише. Все хорошо.              — Убери руки. Я не буду с тобой этим заниматься.              — Чем этим? Я тебе еще ничего не предлагал.              — Убери руки, — Вергилий вырывает голову из слабой хватки, смотрит упрямо и зло. Данте сносит голову.              — А скажи, чем ты не будешь со мной заниматься? А еще скажи, пожалуйста, кто тебя спрашивал? — оскал такой широкий, что щеки должны бы треснуть, красные чешуйки вокруг глаз добавляют ему хищности. Данте сжимает пальцы на чужом горле, душит, заставляя раскрыть рот, и вгрызается в искусанные губы поцелуем. Язык змеей скользит вдоль ровных зубов, по деснам, и Данте, забывая, что брат, вообще-то, больше не полудемон, а обычный человек, царапает губы клыками.              Отпускает жертву только когда Вергилий краснеет от нехватки воздуха, задыхается и отчаянно скребет короткими ногтями его предплечья.              — Страшнейшая угроза человечества, — Данте улыбается под звуки захлебывающегося кашлем брата; Вергилий хрипит, сплевывая кровь, но больше ничего сделать не может. В конце концов, он привык, что в этом мире победителю — все, и раз он проиграл, то должен подчиняться. Он привык, но действия Данте кажутся унизительными вдвойне. Дорогой младший брат, всегда лучше, ловчей, удачливей, всегда любимей.              Длинный горячий язык проходится по шее, и Вергилий прокусывает губы до крови, терпя боль. Он человек, человек, слабый, отвратительно слабый человек, для которого ожог — след минимум на неделю. Данте кроет ожог ожогом, выжигая рану до крови, и зажимает рукой чужой рот.              — Тебе больно? А от меча в животе даже не пикнул. Интересно, — Данте целует выжженное мясо, зализывает нормальным человеческим языком, вдыхая специфический запах. Облизывается совсем как волк после хорошей трапезы. — Давай, тебе нечего бояться. В конце концов, ты ведь через все это уже проходил.              Данте снесло крышу сразу же после осознания того, что старший брат ничего не сделает. Он держал слабое тело собственными руками, и первое, что он видел после долгожданной встречи, — злобу. И это чувство моментально захватило и его тоже, с головой. Идиот, дурной брат, безмозглый старик с непонятными амбициями.              — Знаешь, это было жестоко. Я ведь действительно любил тебя. Думал, «мой старший брат так настрадался за свою жизнь, он такой несчастный, столько причин вести себя как мудак». Но нет. Ты просто сам по себе мудак. Природа твоя такая.              Вергилий отмалчивается. Данте грубо вздергивает брата за волосы, рассматривает черные-желтые синяки от собственных пальцев, длинный ожог от яремной ямки до уха, вдоль мышцы шеи. Вергилий на вкус солоноватый и вкусный, потому что нет для дьяволов пищи слаще, чем кровь. Он не отвечает, но и не сопротивляется — бесполезно. Данте победил, победил, победил; Данте сильнее.              И Данте не позволит ему умереть. Позволит сбежать только чтобы затем отыскать снова и с широкой улыбкой притащить домой за шкирку, как котенка. Может, даже ударить. Может, избить до полусмерти, чтобы затем самому же с милой улыбкой выхаживать. Вергилий кривит рыжие губы в скорбной ухмылке и даже не пытается свести колени вместе.              — Ты отвратителен.              — Каков брат, таков и я, — Данте кусает под кадыком, оставляет метки на острых ключицах, задевает зубами след на шее, и чувствует, как судорожно вздыхает под прикосновениями брат. — Кстати, как тебе Неро? Он не такой тупой. Удивительно, да? Такой славный мальчик, несмотря на корни.              Данте разворачивает Вергилия к себе спиной, заставляет упереться руками в спинку.              — Да ты просто создан для дешевых черных диванов. Не на то ты жизнь потратил, — Вергилий упрямо молчит, терпя ноющие ушибы и ссадины, ожог раздражающе печет. — И что, совсем не страшно? Ну и правильно.              Данте стягивает чужие-свои мягкие штаны, обнажая узкие бёдра и упругую задницу.              — Ты сумасшедший, — Вергилий прячет лицо в сгибах локтей и горбится, но сопротивляться не смеет. Захлебываться собственной кровью, будучи в состоянии только жалобно стонать от боли, и чувствовать себя совершенно беспомощным у ног брата, которому он некогда легко мог дать отпор, снова не хочется.              — И кто же свел меня с ума? — Данте гладит напряженную спину под футболкой, наслаждаясь, примеряясь, рассматривая вид сзади. — Даже Ямато ты больше не нужен. Какая жалость. Знаешь, Джилл, ты сейчас нужен только мне. Давай, зубы выбью.              Вергилий послушно впускает в рот чужие пальцы, проходится по горьким фалангам языком.              — Жалко, конечно, что тебя больше мечом не потыкаешь. Да? — брат не отвечает, но Данте это и не нужно. Данте натерпелся, Данте просто говорит то, что думает, вливает в чужие уши несчастную правду, которую Вергилий и так прекрасно знает. И он бы рад, наверное, даже умереть или пройти еще раз через пытки Мундуса, но сумасшедший демон не позволит.              Вергилий сбивается с дыхания, когда брат ведет мокрыми пальцами между ягодиц, проникая сразу двумя. Данте двигается медленно, наслаждаясь, растягивая старшего с широкой улыбкой, ведет свободной рукой по крепкой спине, вдоль ложбинки между трапециевидных мышц, и соскребает запекшуюся кровь со старых царапин. Кровь забивается под ногти.              В агенстве слышно только учащенное дыхание и скрип кожзаменителя под ногтями. Что-то гудит на улице, трещит перегорающий фонарь прямо за дверью. Сумрак заката подчеркивает бледные контуры некогда сильного тела, тьма путается в платиновых волосах. Вот только тьма эта зачем-то притворяется узловатыми пальцами с квадратными ногтями, рукой с рельефными венами. Всхлипывает молния.              — Данте, не нужно… — Вергилий затыкается, когда внутреннюю сторону бедра обжигает член брата. Данте трется о худую ногу, умело щупая крепкие бока, подвздошные кости, живот. Жировой прослойки почти нет, ухватиться, как при сексе с женщиной, не за что, и получаются скорее жёсткие поглаживания.              — Данте-Данте, че ты заладил? Раньше думать надо было. Когда я предлагал тебе любовь, дружбу, семью. Я предлагал тебе свою блядскую жизнь. Но нет, с тобой нужно только так — ошейник на шею, чтобы не сбежал, и периодические пинки. Вот тогда станешь как шелковый, братишка. Тогда ты, наконец, успокоишься, — Данте вводит головку и толкается на полдлины, с силой натягивая на себя слишком узкое тело. Вергилий почти вскрикивает, вмиг теряя всю выдержку, пытается вырваться из крепкой хватки на боках, извивается, перекручивается, вцепляясь руками в широкие запястья.              Данте набирает спокойный размеренный темп наполовину, выбивая с сиплыми громкими выдохами себе больше места, заламывает белые руки за спину и скалится, разглядывая взъерошенный затылок. Демонические когти разрывают кожу на предплечьях.              Данте стонет его имя, и он откликается болезненным всхлипом. Данте слизывает кровь, и он ломается на куски, словно Ви, разбивается на сотню осколков.              — Не знал, что тебе нравятся мужчины, — Вергилий пытается отвлечься.              — Да ты много обо мне не знал. Ты вообще нихрена обо мне не знал! Да и в чем разница? Не меня ж ебут, — Данте толкается глубже в уже не такое тугое тело. — Но теперь, похоже, нравятся. Знаешь, женские писечки такими узкими не бывают. Хотя их тоже в чёрный ход можно. Но, поверь, Верг, они мягче и ощущения не те как-то. Они не любят грубую силу. Даже те, которые просят пожёстче. Не-е-ет, братец. В их понимании «пожёстче» — это слегка за волосы прихватить или по заднице шлёпнуть. И то, чуть сильнее приложишься, и всё — слёзы, сопли, — Данте сопровождает речь глубокими толчками, и Вергилий от боли глохнет, пропуская большую часть монолога мимо ушей, горбится, сжимается.              Данте круговым движением оглаживает внутреннюю сторону братского бедра, перехватывая пальцами тонкую струйку крови, и с наслаждением рисует красным узоры на пояснице.              — Эй, скажи, больно? — Данте терпеливо ждёт, машинально поглаживая прогнувшуюся поясницу, но ответа так и не следует. — Эй, Верг, я ведь не воздух сотрясаю. Отвечай.              Он обвивает пальцами горло, под подбородком, и заставляет брата повернуть к нему голову настолько, насколько позволяют мышцы и связки. Вергилий скашивает глаза, глядя на гротескное чудовище, нависшее чёрной тенью над ним. У Данте дикие, горящие красным глаза, густая щетина, к вискам липнет отросшая чёлка; Данте — сошедший с иллюстрации злобный демон, и Вергилию на миг даже чудятся красные рога на лбу. И надо бы, наверное, заткнуться, отвести взгляд, потупиться, но он всё никак не может себя заставить.              Данте широко толкается, позволяя себе, может быть, чуть больше, чем дозволено (дозволено им же самому себе), и с наслаждением отмечает, как сильно натягиваются под пальцами связки, кожа, мышцы. Вергилий не может позволить себе подать голос, только заходится немым криком и обламывает слегка отросшие ногти о кожзам. Вдоль хребта текут крупные капли пота, смешиваясь с красными разводами на пояснице. Пот холодный, а Данте, словно собака, давно научился чуять страх.              — Тебе больно? Переступи уже через свою блядскую гордость, а? — Данте ведёт бёдрами по кругу, пальцами врезаясь между линией челюсти и ключичной мышцей. — Прям как и подобает вечному воину, правда?              — Я больше не воин, Данте, — брат перестает двигаться, замерев, предварительно толкнувшись поглубже, и его массивный член распирает узкий таз изнутри, по ощущениям чуть ли не сдвигая кости. Данте широко улыбается и облизывает пересохшие губы.              — Конечно, совсем забыл. Так ебанулся на силе, что в итоге и вовсе ее утратил. Иронично, — Данте возобновляет долбежку, прижимая жертву за шею к диванным подушкам. — Хорошо, что ты ни черта не жрешь. Практично.              Аккуратное лицо брата искажается гримасой при каждом толчке. Вергилий морщит нос, хмурит брови и, в конце концов, жмурит глаза, обессилив смотреть на яркую ухмылку победителя.              И ему кажется, что это нормально. Он слабее, сам рискнул, сам поплатился, и кто он, чтобы противиться установленным правилам. Вергилий привык жить по установкам Ада — животного, испещрённого больными отношениями как царапинами, который выжег всю сводку законов где-то под рёбрами.              Данте в диком угаре, явно развлекается, не до конца осознавая, что к чему, и вытаскивает из кобуры Эбони — парень заискивающе бликует в тусклом свете лампы на рабочем столе, и кажется, словно в желобах не краска, а плавленое золото, потечет, капнет на пол, обожжет пальцы. Вергилию не страшно — даже курок не спустил. С тихим щелчком сердце вздрагивает, пропускает удар, и дуло у виска заставляет невольно напрячься. Опасность возбуждает.              У них обоих губы кривятся в истерических улыбках, дрожат пальцы. Данте смещает руку ниже, упирается дулом в мягкую щёку. Эбони — дальнобойная пушка. Мощная, сделанная добротно, Вергилий не смеет спорить. В конце концов, он и сам однажды ею пользовался, и фантомные ощущения приятного покрытия отзываются в кончиках пальцев. Данте не рискует, устраивая указательный палец на спусковой скобе, мягко толкается ещё несколько раз, только Вергилий больше не закрывает глаза — перспектива быть пристреленным вот так, под Данте, не льстит.              Он рывком выходит, смазка противно хлюпает, и мир на миг идёт кувырком. Данте переворачивает брата на спину, сдергивает лёгкое тело чуть ниже и прижимает Эбони к полным губам. Холодный металл слегка жжёт человеческую кожу, но это даже приятно. Лицо горит, и человек не может контролировать свое тело так, как это может делать демон.              — Специально для тебя почистил на днях. Как новенькое, — просто приятное стечение обстоятельств.              Вергилий понимает, чего от него хотят, обхватывает губами ствол до мушки, больно ударяясь зубами. Челюсть сводит от высоты ствола, и Данте милостиво проворачивает пистолет, проталкивая глубже. Вергилий сглатывает. Скошенные углы повреждают тонкие стенки горла, прижимают язык к небу. Слизистую щекочет характерный запах окисленного железа.              Футболка сползла обратно, частично прикрывая наготу. Вергилий вцепляется пальцами Данте в руку, отталкивает, потому что тот напирает слишком сильно. Предплечья саднят, но в целом привыкнуть можно.              Данте целует белые костяшки на собственном рукаве, прихватывает зубами кожу на тыльной стороне ладони. Смотрит исподлобья, хищно, дико, горящими глазами. Вергилий запрокидывает голову, дышит тяжело, медленно, Данте видит, как вздымается его грудная клетка. Как раздвигаются рёбра, как натягивается на костях кожа и жёсткие мышцы. Пальцы у брата стабильно прохладные — забавно, потому что Данте думал, что Вергилий специально поддерживал такую температуру, свежо-арктическую.              — Выебать бы тебя этим красавцем, а? — Данте подхватывает одну ногу под колено, толкается в жаркое нутро, чудом попадая со второго раза. Двигается в такт с рукой, методично втрахивая худое тело в мягкий диван, заставляет брата вспомнить, каково это — уметь получать удовольствие от боли, чтобы не скулить.              В последнюю минуту Данте вырывает из чужого рта пистолет, прижимается к кровавым подтёками на губах, быстро слизывает, целует глубоко, разделяя горько-сладкий вкус. Человеческая кровь — дьявольская суть мироздания. Он загоняет член на всю длину, вырывая из брата всё-таки жалобный стон — что-то среднее между удовольствием и болью. Усмехается в губы. Обтирает Эбони о чужую футболку, ведёт дулом вдоль выпирающих ложных рёбер. Вергилий хмурится от боли, сильнее притягивает к себе Данте, напрягая пальцы почти до хруста.              Данте кончает, сжимая пальцы на бёдрах до крови. Все ресурсы уходят на то, чтобы сдержать проступивший триггер, загнать дьявольскую сущность обратно в подноготную. Не навредить брату сильнее, чем уже сделал. Он заваливается рядом на диван, смахивает мокрую чёлку с глаз и глухо смеётся, мыльным взглядом елозя по белому лицу с покрасневшими глазами. Вергилий натягивает штаны, не особо заботясь об их чистоте, утирает с подбородка кровь, сплёвывает под ноги. Данте смеётся громче, почти заливисто, и под злобно-раздраженный ледяной взгляд выпускает в потолок часть обоймы из Эбони. Дальнобойное оружие против побелки. Штукатурка осыпается снегом, припорашивая пыльные половицы. Старший выдыхает сквозь стиснутые зубы, но от того, чтобы заткнуть уши, удерживается. Те крохотные зачатки удовольствия, которые ему удалость выцепить, которые он заставил себя почувствовать, истлевают моментально.              — Ты конченный, апокалиптическая катастрофа всей земли. Тебе почти понравилось.