неро/вергилий/данте
1 декабря 2019 г., 23:10
Вергилий не выдёргивает руку, не дёргается, только крепче стискивает пальцами саю и смотрит привычным снисходительным взглядом, слегка вздёрнув подбородок. Его глаза напоминают бутылочное стекло — толстое, мутное, полупрозрачное и разбитое. У Вергилия сухая плотная кожа, словно Неро не человека ухватил, а куклу.
Впрочем, он не удивится, если так оно и есть. Кукла, шарнирная и красивая, сделанная лучшим мастером своего дела. Умелец сидел бессонными ночами над своим творением, вживлял в кукольный затылок по волоску, разрисовывал тончайшими кистями лицо, вышивал серебряными нитками плащ. Собирал по осколкам разум, холодный и расчётливый, бесстрашный, несколько раз разбитый и склеенный вновь. Данте готов разорвать этого недотворца голыми руками, вырвать каменное сердце из каменной груди и перетереть в труху. В прошлый раз ему удалось лишь слегка его покорёжить — какова вероятность того, что он не вернётся снова?
Данте прижимается губами за ухом, к тонким белым волоскам, и шепчет отвратительное змеиное имя. Лёд в чужих рёбрах вздрагивает, пропускает удар закутое в холодную броню сердце. В прочем, дыхание его остаётся ровным и размеренным. Спокойным. Не будь Данте собой, и не заметил бы перемены.
Неро и не замечает. Вергилий смотрит снизу вверх на сына, который внезапно стал выше, рослее, старше. Неро прикасается к его щеке, нежно ведёт кончиками пальцев от запястья к плечу. Данте смотрит на всё это словно снисходительно, прижимаясь губами к колючим волосам на затылке, мягко обвивает руками поперёк живота и притягивает к себе. Крепко сжимает Ямато поверх чужой руки.
Кукла. Играйся, несносный Неро, сколько угодно, в Фортуне таких игрушек не было. Только не поранься — кукла вооружена.
Неро гладит мраморную щеку, пробегается пальцами по острой скуле, трогает мочку уха, ощупывает словно маску, словно фарфоровую статуэтку, отчаянно боясь тронуть не там и ненароком разбить — Данте будет ругаться.
Неро впервые настолько серьёзен, сосредоточен, и брови упрямо сведены к переносице. Словно не полудемона трогает, а хрустальный бокал. Словно не худые щеки гладит, а кольцо инкрустирует мельчайшими алмазами. Вергилий сам словно изящная побрякушка — вместо глаз горный хрусталь, а на волосах тончайший слой серебра. Неро вглядывается, стараясь заглянуть в душу, но… видит только насмешливое ободрение. Мальчишке кажется, будто с одной стороны тонкие морщины вокруг рта прорезают кожу чуть сильнее — насмехается. Незаметно, так, что даже уголок губ не дёргается, но улыбается.
Данте целует брата в линию роста волос, оттягивает зубами ворот плаща. Вергилий коротко ведёт плечом.
— Это обязательно сейчас делать? — от его голоса стынет кровь в жилах, и Неро замирает, не смея шелохнуться. Наблюдает, смотрит, впитывает в себя разворачивающуюся картину.
— Обязательно. Ты не можешь бегать и дальше. Просто… прими нас, — Данте аккуратно, словно тоже боится навредить, подцепляет Вергилия за подбородок и целует. Неро как-то заторможено замечает, как мелькает между их губами язык Данте, проталкиваясь в чужой рот. Он прижимается, вплетает в жёсткие иглы пальцы и мягко прихватывает, тянет, вырывая из Вергилия вздох.
Видишь, Неро, твой отец из плоти и крови, прям как ты. Ничего в нем не претит законам мироздания. Он — живой.
Данте отрывается от брата явно нехотя, и Неро сглатывает: некогда бледные и сухие губы теперь алые и влажные, и кажутся ещё более полными и мягкими. Мысль, что бордовое и густое на них выглядело бы потрясающе, претит тому, что стоило бы думать сыну о собственном отце, но вполне себе в духе Неро.
Неро все равно: вино или кровь.
Парень избавляется от робости огромным усилием воли и все-таки идёт, чёрт возьми, на поводу. Аккуратно кладёт руку на щеку, второй сжимает запястье, скрытое толстой бархатной тканью плаща, и решительно прижимается к губам. Ловит рваный выдох. Слизывает оставшуюся слюну Данте. Вергилий расслабляется, и протолкнуть язык не составляет труда.
Тихо потрескивает старая лампа под потолком агенства.
Данте тем временем тянет из цепких пальцев Ямато. Вергилий судорожно дёргает катану на себя, но после, чувствуя тёплые ладони на груди и животе — брата и сына, отпускает.
— Только не бойся, ладно? — больше всего на свете Данте не хочет, чтобы брат боялся, чтобы он чувствовал хоть что-то плохое, чтобы он страдал. То, что они делают, ему не противно — иначе давно бы уже ушёл. Хочется сказать брату, что он любим, что любят его сильно, до умопомрачения, до согласия обменять собственную жизнь на его, если вдруг что. Вместо этого он лишь прижимается губами к крепкой шее, обжигая кожу горячим дыханием. Даёт Вергилию тепло, которым его обделили, в избытке, прижимает к себе, обвивает руками, скользит вновь под толстые слои одежды, наталкиваясь на ладонь племянника.
У Вергилия сбивается дыхание. Данте тихо усмехается в крепкие мышцы и тянется расстегнуть многочисленные застёжки-пуговицы. Неро тычется губами в шею под линией челюсти, и все ещё не отводит внимательного взгляда от красивого лица. У отца дрожат искусанные губы, глаза плотно закрыты. Он втягивает воздух почти судорожно, отчего крылья носа незаметно трепещут, и у Неро щемит что-то в груди от этого зрелища. Действительно, кукла. Человек не может быть… таким. Не может быть у человека такой белой кожи, холодной, как настоящий мрамор; не может быть такого натурального, пронизывающего льда в глазах; ни одним человеком не хочется владеть также сильно. Неро помогает дяде. Они каким-то чудом не мешают, пускай пальцы и сталкиваются периодически, но работают отлаженным дуэтом.
Вергилий мелко дрожит в руках, кусает губы, и сердце бешено бьётся в груди. Данте понимает, от чего. Брат привык ждать от всего движущегося опасность. То, что он позволяет прикасаться к себе, уже большой прорыв. Главное, чтобы не вынуждал себя, потому что тогда, Данте клянётся, —
Данте стаскивает тяжёлый плащ. Неро сдавленно выдыхает, глядя на обнажённый живот, худощавую грудь, проступающие под белой кожей острые ребра. Вергилий мало похож на здорового человека, а для Неро, привыкшего видеть Данте — широченного и отнюдь не худого, привыкшего видеть, в конце концов, себя в зеркале, и вовсе кажется каким-то неправильным.
Неро касается подушечками пальцев живота и напарывается на стальные мышцы под сухой кожей. Если бы Вергилий расслабился, перестал так напрягать каждый мускул, ощутил себя в безопасности, живот бы точно был мягким и приятно-плотным. Вергилий непроизвольно вжимается спиной в Данте, вцепляется в окольцовывающие его руки, словно ища подмоги. Впрочем, взгляд его все так же холоден. Только разливается под радужкой что-то фиолетовое-магическое. Неро снова тянется за поцелуем, заходит чуть дальше, кусает, проталкивает язык, совсем нагло поглаживает руками крепкий торс. Вергилий, совсем слабо, но отвечает. Словно больше машинально, чем осознанно: ворочает языком, поддавшись, когда Неро раздвинул губы.
Неро встречается взглядом с Данте, и тот усмехается глазами. Его руки на бёдрах близнеца, гладят, стойко принимая спазматическую хватку на предплечьях. Он знает, что сейчас брат в нерешительности. Не знает, что ему чувствовать, что делать, как реагировать, и самое гиблое сейчас — проводить параллель между его разумом и телом. Тело знает лучше. Мысли путаются, сваливаются в клубок, от них отвратительно гудит в голове. Извечный холод, который он ощущал, внезапно больше не мучает. Тёплые губы, язык, горячие сухие ладони, дыхание вразнобой, тихие усмешки в ухо. Данте обнимает его, прижимаясь зубами к шее. Хочется стащить эти отвратительные безрукавки поскорее, но Данте медлит, не зная, можно ли, или ещё рано. В конце концов, братишка никогда не оставался без одежды. Выходил из ванной полностью одетый, заходил — тоже. Спал редко, и чаще всего сидя, с катаной в крепкой хватке. Даже летом кутался в свой мрачный плащ. Данте поначалу смеялся и бросал колкости по этому поводу, а после забил. Советовать сходить к психотерапевту — просто тупость, даже Данте это понимает. Поэтому он просто греет Вергилия так, как может. Теперь он с Неро.
Вергилий уже сдал позиции. Подставляется под губы и зубы почти неосознанно, вжимаясь головой в плечо Данте. Под пальцами перекатываются мускулы, когда Данте шарит между телами, норовя залезть под жесткую ткань штанов, содрать их в конце концов полностью. Данте кусает и целует, втягивает белую кожу в рот.
За день до этого Данте сказал: во что бы то ни стало, не останавливайся. Просто ему нужно перетерпеть, пережить, смириться и принять. Неро никогда бы не подумал, что Данте может так о ком-то отзываться: с заботой, нежностью, болезненным каким-то сожалением.
Данте мягко, нежно отдирает от рук узловатые пальцы, перемещает их на складки собственного плаща, и красная кожа незамедлительно натягивается под ломкой хваткой. Они на миг встречаются взглядами: Вергилий смотрит с недопониманием и покорностью, Данте — с ободрением. Данте целует брата в лоб, прижимает к себе, кладя ладонь ему на затылок, позволяет уткнуться лицом в плечо. Спрятаться, спрятать начинающие краснеть щёки. Надо же, никогда ничего не стыдился, и тут из-за такого пустяка.
Неро выжидает, кусая губы. Он чувствует себя совсем испорченным — на собственного отца стоит так, как не стояло ни на одну девушку.
Данте бесшумно усмехается, глядя ему в лицо, и с тихим шорохом расстёгивает братские штаны, стаскивает ниже, обнажая крепкую белую задницу. Неро не понимает, как так произошло — ему всегда нравились красивые, плавные женские формы, их мягкая кожа, шелковистые волосы. Но перед ним сейчас полная противоположность собственным предпочтениям, и он не видит в этом ничего отталкивающего.
Данте уверенно, по-хозяйски ведёт мозолистыми ладонями по бокам, оглаживая холодный фарфор, и на миг убирает руки, чтобы выудить откуда-то смазку. Неро не медлит, оттягивает ворот жилета и целует. Сначала нежно, почти невесомо, но потом обнажает зубы, прикусывает чувствительную кожу, кусает напряжённые мышцы — легко, но ощутимо. Вергилий мелко вздрагивает под пальцами и сильнее жмётся к Данте, оттесняя его назад, заставляя для надёжности упереться бёдрами в высокий рабочий стол.
Невероятно ломкий и непоколебимый одновременно. Неро убеждается в этом прямо сейчас. Данте аккуратно скользит влажными от смазки пальцами между ягодиц, аккуратно, но в то же время жёстко вводит средний палец, вслушиваясь в едва сбившееся дыхание брата. Почти сразу добавляет второй. Он не торопится, внимательно наблюдая за белобрысой макушкой брата. Неро тоже.
Вергилий боится касаний, пересиливает себя, но и он тоже понимает: не переборешь себя раз — не переборешь никогда.
Неро обучали в Фортуне культуре, готовили к высшему обществу, и он знает: Вергилий — настоящее произведение искусства. Он даже не удивится, если окажется, что отец — чья-то ненароком ожившая Галатея.
Прикасаться к белому и чистому страшно, боится запачкать или оставить царапины своими сухими и жёсткими ладонями, боится, что он всё ещё мальчишка, которому строго-настрого запретили трогать того фарфорового барашка на самой высокой полке.
Вергилий покорно прогибается под давлением сильных рук, льнёт к Данте, хотя, казалось бы, куда сильнее. Охотник на барашков с влажным звуком вытаскивает пальцы, сжимает, не удержавшись, ягодицы до болезненно-белого, хотя, казалось бы, куда белее.
У Данте в глазах читается насмешливое: «Давай, пацан». Губы сами дёргаются в улыбку, но Неро моментально возвращает себе серьёзность. Нельзя подходить к такому делу с шутливостью. Он взрослый и ответственный, а Вергилий… а с Вергилием по-другому нельзя. Он не Данте.
Он направляет себя, входит с трудом, едва ли наполовину. Узко. Совсем непривычно узко. От тесноты и жара спирает дыхание. Отец почти незаметно горбится, впивается зубами Данте в плечо. И Данте что-то говорит, крепко прижимая к себе широкими ладонями. Неро толкается снова, сжав чужие бёдра — надо же, он может прощупать острые подвздошные кости. Ещё раз, выбивая себе место. Сердце затопляет страсть и азарт. Это похоже на игру с огнём.
Данте прижимается губами к крепкой шее, ведёт рукой по спине, успокаивает. Мягко гладит поясницу. При следующем толчке Вергилий громко выдыхает сквозь стиснутые зубы, а потом тихо и жалобно стонет в плечо. Неро невольно усмехается, бросая на Данте быстрый, триумфальный взгляд. Но тот полностью увлечён братом — чтобы удержать его, чтобы обнимать достаточно крепко и не причинять дискомфорт. Вергилию это нужно, — сказал Данте. Нужно. Неро верит.
Данте прижимает к себе Вергилия крепко, положив широкие ладони чуть ниже лопаток, и брат цепляется за его одежды, плечи, руки, обвивает шею, жмётся. Это заводит. Неро закусывает губу, потому что во рту пересыхает и становится ещё жарче. Из-за угла проникновения Вергилий вздрагивает при каждом толчке, и Неро уверен: разъезжающиеся и подкашивающиеся ноги сдерживают только плотные кожаные штаны. Парень изо всех сил старается не сорваться на более быстрые толчки, а хочется. Хочется вспороть когтями нездорового оттенка сероватую кожу, оставить кровавые полосы, чтобы сделать мрамор ещё чуть живее; хочется содрать всю эту ужасно толстую одежду с отцовских плеч и метить, метить, метить, вгрызаясь и слизывая кровь до того, как раны успеют регенерировать. Вергилий до одури гибкий, прогибается, изо всех сил стараясь не стонать, и за невозможностью терпеть вцепляется зубами в Данте, и тот лишь усмехается, гладя податливого брата от шеи и до поясницы. Данте очень близко, и Неро может слышать каждое из тех сбивчивых слов, которые он шепчет брату.
Они в основном однообразны, с одним посылом: всё хорошо, брат. Всё закончилось хорошо.
Данте опускает одну руку ниже, скребёт ногтями плоский живот. Обхватывает ладонью возбуждённый член. Вергилий перебирает пальцами складки плаща, натягивая на себя. Данте движется с умением, не позволяя кончить раньше времени.
Когда отец совсем тихо зовёт Данте по имени, у Неро едва заметно дёргается уголок губ. Надо же, работает он, а все лавры как всегда этому зазнавшемуся старику. Но он не возражает. В конце концов, успеет ещё услышать, как эти восхитительные губы зовут его.
Вергилий сжимается, все ещё не в состоянии полностью расслабиться. Неро подавляет мучительный стон, сводит его на нет, тяжело выдыхает. На белой пояснице блестят капельки пота — наверняка солёные, тёрпкие. Неро, поддавшись порыву, стирает испарину со спины. Хочется, чтобы Вергилий посмотрел на него, смотрел, стискивая челюсти до играющих под кожей желваков, смотрел, шире раздвигая ноги, смотрел, в конце концов, кончая и невнятно проговаривая его имя.
Дыхание спирает до спазмов. Влажные колючие волосы маячат перед глазами, а потом на них опускается чужая, но такая знакомая рука в коже и бинтах, приглаживает иглы успокаивающе, и в этом движении столько нежности, что Неро даже завидно.
Вергилий кончает — Неро чувствует это по особенно громкому стону, который не удаётся заглушить в чёрной рубашке, по лёгкой дрожи, отдавшейся в пальцы. Данте ловко вытирает руку о салфетки, внезапно оказавшиеся рядом — а у него, оказывается, всё схвачено. Неро поражается.
Неро догоняет совсем скоро. Изливается, успев вытащить в самый последний момент, на влажную поясницу. Тянется ниже, позволяя себе поцелуй в горькую от пота шею. Вергилий тянется к Данте, целует в этот раз сам, обвивая руками его шею. Вытягивается в изящную струну. Данте с ухмылкой отвечает, прикрывая глаза, приглаживает топорщиеся серебряные волосы. И Неро понимает: ему никогда не полюбить Вергилия так, как любит его Данте. Так горячо, так долго. С таким рвением защищать. Но он, несомненно, тоже испытывает к нему чувства. И Кирие отступает на задний план. Он её, конечно, всё ещё любит, но, скорее, как сестру, как семью. Иронично и парадоксально, как кажется Неро.
***
— У тебя даже не встал. Как так, старик? Неужто ты импотент? И это в твои-то нестарые года? — Неро спрашивает, ехидно щуря глаза совсем как Данте. Вергилий заслуженно пошёл в душ. — Если мужчина в моём возрасте не может себя контролировать — он не мужчина, — Данте возвращает прищур, скрещивая на груди руки. Тихо шумит на втором этаже вода. Катана впервые без хозяина, сиротливо лежит поперёк стола на каких-то бумагах и старых счетах. — Да брось, самоконтроль это не про тебя. — Неро, я такими темпами снова начну звать тебя пацаном. Взрослыми делами занимаешься, а понять такую очевидную вещь не можешь. В конце концов, если бы я не мог себя контролировать, победил бы я его все те разы? — Данте усмехается озадаченному племяннику. Да и, в конце концов, он ещё с Вергилием наиграется — но не при Неро.
