Наказание

Ну все, с меня хватит! Каждый день одно и то же. Приползаю с работы выжатым лимоном чуть ли не заполночь, и который вечер застаю одну и ту же картину: мелкий, уютно устроившись с ногами в кресле, азартно режется в какую-то очередную игрушку. В комнате срач, в холодильнике кусок заплесневевшего хлеба и одинокая кастрюля, из-под крышки которой раздаются странные булькающие звуки. По-моему, там зародилась новая цивилизация, и сейчас пытается выйти со мной на контакт. А этому хмыренышу хоть бы хны. Ну если в край обнаглевший Кир ставил своей целью довести меня до точки кипения, то он в этом преуспел. Я разве что не свищу, и пар из носа не пускаю, словно чайник. — Я тебя просил навести порядок? — спрашиваю угрожающе. Мелкий, оторвавшись от телефона, вскидывает испуганный взгляд, видит моё злобное перекошенное лицо и поспешно начинает запихивать девайс под подушку. Его наивная попытка скрыть следы преступления, вкупе с жалобным взглядом побитого щенка и бровками домиком, как всегда вызывают умиление, но в этот раз я не поддаюсь и твердо намерен довести воспитательный процесс до конца. — Я говорил, что у меня на работе запара? Просил хотя бы пожрать приготовить к моему приходу? Предупреждал, что накажу? — Мелкий часто кивает китайским болванчиком, а я тем временем вытягиваю ремень из шлеек брюк и опускаюсь на постель, давая хоть немного отдыха гудящим от усталости ногам. — Ну тогда снимай труселя, — и хлопаю себя по коленям, показывая будущее место казни, его личную Голгофу. — Ста-ас, ну не надо. Я больше так не буду. Честно. Обещаю! — как всегда начинает канючить Кирилл и демонстративно хлюпает носом. Типа сейчас разревётся. Но в этот раз на его уловки я не ведусь. Хватит. — Бегом! — рявкаю, и чуть было не добавляю: «К ноге!» С кислой миной Кир тащится ко мне и, спустив домашние штаны вместе с трусами до щиколоток, ложится своей тушкой на мои колени, выпячивая кругленькие аппетитные ягодицы. Я на секунду замираю, оценивая размер и форму мишени, размахиваюсь, и делаю первый хлесткий удар. Кир вздрагивает, но молчит. На молочно-белой коже появляется первая ярко-розовая полоска. Любуюсь цветовым контрастом, чувствуя себя художником-импрессионистом: его попка — мой холст, на который я сегодня нанесу много ярких мазков. Делаю следующий удар, и ещё один. Киря не истерит, не просит прекратить экзекуцию, не умоляет о пощаде. Только сопит тихонько, да слегка постанывает при каждом шлепке. Я, вообще-то, первый раз моего мальчика наказываю, и надеялся, как минимум, услышать в ответ слова извинения, но мелкий говнюк, видимо, решил меня сегодня выбесить окончательно. Ну ладно, не хочет просить прощения — не надо, ему же хуже: и я продолжаю хлестать наливающиеся ярким кумачом округлые полушария. Мой внутренний маньяк, несколько лет тщательно запихиваемый в самые потаённые уголки моей души, довольно скалится и стремится выбраться наружу, получая от процесса порки извращенное садистские удовольствие: от самой ситуации; от вида обнаженных полыхающих ягодиц и чуть раздвинутых Кириных ножек, между которыми проглядывают аккуратные голенькие яички; от становящихся все громче стонов. Внезапно я понял, что Киря стонет как-то… неправильно. Как будто ему не больно, а наоборот, хорошо. Слишком хорошо. Увлекшись наказанием, только теперь я почувствовал, как маленький мазохист трется об меня своими бедрами и обратил внимание, что его правая рука опущена вниз, к паху. Этот мелкий извращуга в унисон моим шлепкам умудрялся втихаря ласкать себя пальцами. — Ну, — поднял голову Кирюша и посмотрел на меня затуманенным расфокусированным взглядом. — Чего ты остановился? Я уже почти кончил. Я аж восхитился его наглостью на грани фантастики. Если бы сразу знал, от чего тащится, как удав по стекловате, мой нежный, трепетно оберегаемый цветочек. Сколько времени зря упустил. У меня и так нехило стояло от всей этой ситуации, но представив Кирю обнаженного и распятого на Андреевском кресте, с зажимами на покрасневших от прилива крови сосках, с крупным плагом в попке, протяжно стонущего, когда я медленно ввожу ему в уретру тонкую спицу бужа, — возбуждение острой волной прошило тело с такой силой, что я, как малолетка в пубертатный период, чуть не кончил себе в брюки. Резко ссадив осоловевшего Кирилла с колен, я лихорадочно, на ощупь, зашарил в верхнем ящике тумбочки, и, наконец, выудил оттуда тюбик со смазкой. Ну все, хана тебе, котёнок. Мой малыш зря времени не терял. По-собачьи потряс ногой, сбрасывая стреноживающее его бельё, и сам встал на четвереньки, прогибаясь и выпячивая ярко-розовую попку. Сомкнутая звездочка ануса так и манит прикоснуться, надавить, увидеть как она поддается, раскрывается под нажимом пальльцев. — Ста-а-ас! — выстанывает Кирюша моё имя с придыханием. Распаленному мальчишке не терпится. — Не могу больше, выеби меня уже. Я отмираю, поспешно стаскиваю с себя одежду и, щёлкая крышкой флакончика, выдавливаю на пальцы прохладный лубрикант. Медлить уже нет сил. Член ломит, а яйца звенят от напряжения. Мой малыш хотел жёсткого траха? Он его получит. Поспешно растягиваю Кира двумя пальцами и нетерпеливо приставляю головку ко входу в его тело. Несмотря на небольшую растяжку, с трудом протискиваюсь внутрь. Сколько у нас не было секса? Неделю, наверно даже чуть больше с этой запарой, и Кирилл снова узкий и тугой, как девственник. Стонем в унисон. Он — от боли, я — от нереального крышесносного кайфа. Бля-ядь, как же внутри него тесно. Малыш обжимается вокруг моего члена и сам подаётся назад, стремясь насадиться на него как можно глубже. Голодный. Донельзя возбужденный. И я отпускаю себя. Жестко зажимаю его полыхающие огнем половинки и, разведя их как можно шире, втрахиваю Кира в кровать не жалея, до судорожно сведенной челюсти, до звездного неба перед глазами. Кирилл хрипло вскрикивает подо мной при каждом толчке и я на всякий случай просовываю руку ему под живот: проверяю, от боли кричит или от удовольствия. Нашариваю его крепко стоящий член и, пачкая пальцы в смазке, размазываю её по стволу. Так бы и остался в его жопке, но хочу видеть лицо Кира, когда он будет кончать подо мной, поэтому с превеликим сожалением вытягиваю из него член, переворачиваю тяжело дышащего мальчишку на спину и, закинув одну его ногу себе на плечо, снова въезжаю в его уже немного растраханное и влажное от испарины тело. Киря уже не стонет — скулит на одной ноте, когда я засаживаю ему по самое немогу. Долго в таком темпе мы оба не продержимся. И я разрешаю ему: — Дрочи! Кирилл, как утопающий за соломинку, хватается одной рукой за свой член, зажимает его в кулаке и начинает рвано двигать им по стволу. Всхлипывает жалобно, зажмуривается, кусая пухлые губы. Личико его искажается гримасой страсти, рот приоткрывается, из-под крепко сомкнутых век по вискам бегут две одинокие слезинки и моего мальчика выгибает дугой. Любуюсь, как он стреляет тугими белесыми струйками, пачкая простыни, резко загоняю в него член особенно глубоко и улетаю следом, чувствуя как он все сильнее сжимает меня своими мышцами. А я и не пытаюсь выйти из него: слишком хорошо, сил нет даже шевелится. Наваливаюсь сверху, вдавливая Кира в постель. Оба мокрые и тяжело хватаем воздух ртами, словно рыбы, вытащенные из воды на берег. — Ты как? — я первый прихожу в себя. — Это было… Это было… — не может подобрать он сравнения. — Феерично? Крышесносно? Охуенно? — подсказываю. — Да! Я задумываюсь. Раз у моего малыша прорезалась такая склонность к БДСМ, может стоит попробовать отвести его в один закрытый клуб? Несколько лет назад я только начал посещать его и въезжать в Тему, но встретил Кира и больше там не появлялся, зато связи остались. Надо как-нибудь забронировать зал для сессии и привести туда моё мелкое чудовище.