Шанс, или История Последней Войны

Саурон сидел, сгорбившись, сцепив пальцы и уперев локти в подлокотники кресла. Его взгляд был направлен вперёд, но не видел стоявших перед ним недвижимых послов Намо. Точнее, шестерых из них. Братья незаметно переглядывались, пытаясь понять, что вообще происходит. Однако, если близнецов ситуация веселила, то старшие были скорее встревожены. Им сказали, что Майрон срочно желает их видеть, однако они уже как четверть часа стоят в полной тишине. «Хвэстароссэ» приблизился к брату и шепнул ему на ухо самым тихим шёпотом, который мог расслышать только адресат: — Долго он так может сидеть? — Кажется, он ждёт Хисвэ, — также тихо ответил «Йаиса». — Меня это и смущает. — Спокойно, Намо не отправил бы нас на заведомо провальное дело. «Хвэстароссэ» не нашёлся, что ответить. А, впрочем, даже если и нашёлся, то не успел, так как в этот момент пришёл сам Старший вместе с Лаэриэлью. Взгляд майа прояснился, стоило Саурону увидеть пришедших. Гортхаур смотрел на Хисвэ, как голодный волк на молодого оленя, готовясь напасть, но в то же время будто опасаясь это делать. Он не был уверен. Но если он прав — реванш ему обеспечен. Они не смогут сбежать из этой крепости и скрыться от него. Саурон поднялся с места, бросив мимолётный взгляд на Лотмор, которая по привычке встала справа от послов, у колонн, с самым невозмутимым видом. — Я рад, что вы не проигнорировали моё приглашение. Я не вижу здесь Асталона, но он нам и не нужен… пока. Хисвэ прищурился, всматриваясь в глаза майа. Если бы Саурон хотел, то Асталон был бы уже здесь. Однако, сын Даэрона не просто не пришёл — его не позвали. Значит, Саурон боялся. Значит, Асталон мог помешать. Значит, была причина. — Что-нибудь случилось, Майрон? — спросил «Хисвэ». — Зачем ты нас собрал? — Я хотел с вами побеседовать. Или, точнее, спросить. Вы никогда не задумывались над тем, какое число «7» неоднозначно? — Выражайся точнее, — прозвучал недовольный голос «Йаисы». — Изволь. Не мне вам рассказывать, что в Эпоху Древ у старшего принца и наследника трона Финвэ родилось семеро сыновей. Учитывая количество, весь Валинор счёл, что это было благословением от Валар и говорило о силе духовной и физической каждого члена семьи. Однако, чем был окончен их путь? Их возненавидел весь мир, они получили отдельные покои в Мандосе и во все людские легенды вошли как злодеи. Ни один из присутствующих не изменился в лице. Но почти каждый почувствовал, как холодеют руки. Саурон медленно шагал по залу с видом победителя. Звук его шагов эхом отдавался от стен. И с каждым стуком свет солнца, проникавший сюда из окон мерк всё больше и пропал вовсе за тучами, когда Гортхаур остановился прямо перед «Хисвэ», глядя ему в глаза. — Я многих повидал на своём веку, многих отправил в Мандос, многих замучил. Мне не зря дали имя Гортхаур. Я знаю цену боли. Если нет надежды, боль из любого сделает марионетку, которая не спрашивает, а подчиняется. Взгляд раба у таких остаётся на всю жизнь, даже если у них получается сбежать. Но вот одно моё творение стало моей гордостью и позором одновременно: двадцать лет он провёл в Ангбанде, не имея надежды на избавление — ни на побег, ни на смерть — и не сломался. Он стал особенным. Боль воспитала его заново, как мать, взрастив безжалостность и жестокость в некогда милосердном сердце. А глаза… о, эти глаза я узнаю, каким бы ни было его обличие, потому что поселенные в них безумие и ненависть — отражение истерзанной, искалеченной мною души. Обидно только, что бремя ненавидимого несу только я. Ведь тело этого пленника искалечил уже не я… Почему ты не ненавидишь также как меня и Финьо, а, сын Феанаро? Ведь это — его работа. Я всего лишь расписался. Подозреваю, что твоё тело до сих пор хранит мою роспись, также как и обрубок вместо руки, которую Валар так великодушно и так недальновидно заменили тебе на железный протез. Стоило прозвучать последнему слову, как все семеро как подкошенные рухнули на землю. Лотмор не смогла сделать и шага, её будто парализовало, и она с ужасом смотрела на то, как нолдор бледнели и слабели на глазах, а потом по белой коже из носа у каждого потекла алая кровь. Саурон обвёл всех победоносным взглядом и размеренным шагом стал обходить ослабевших принцев, постепенно превращавшихся из послов Намо в сыновей Феанаро. — Вы серьёзно думали, что я ничего не узнаю? Я поражён, что Валар отправили именно вас. Как Вам это удалось? Намо разжалобить невозможно, тем паче, что это он вас проклял. Или это был плод стараний Лотмор? Так или иначе, вы тут ненадолго теперь задержитесь. Напомните, как вы семеро попали в Мандос? Дайте подумать, — он на мгновение остановился. — Точно! Первым там оказался Питьяфинвэ Амбарто, правда, милый мальчик? — он улыбнулся, глядя на всё ещё слегка по-детски наивное, очаровательное лицо младшего феанариона, который свои напуганные большие оленьи глаза возвёл на Тёмного майа, кашляя и задыхаясь. — Раз огонь тебя отправил в Мандос в первый раз, так может повторим это теперь? — он перевёл взгляд на лежащего рядом Амбарусса, но его взгляд, в отличие от братнего, сквозил ненавистью и гневом: он слишком много помнил о том, что Саурон сделал с Нельо, и страх оказался слабее желания убить. Лицо старшего из близнецов оказалось не так похоже на лицо младшего, как это показалось Лотмор в царстве Намо. Оно было чуть шире и казалось высеченным из камня, потому что таких точных и тонких черт она ни у кого из эльфов не видела и даже его близнец не смог повторить этого в себе. Он был очаровательнее и серьёзнее Питьо. — Нет, милый Тэльво, если уж мы решили повторять ваш путь земной, то тебе умирать, насколько я помню, предпредпоследним. Тебя устроит расстрел? Тэлуфинвэ не смог ничего ответить, поэтому, когда Саурон подошёл достаточно близко, сплюнул кровь ему на сапог. Майа и бровью не повёл — продолжил свой путь мимо средних братьев. Смерил презрительным взглядом потерявшего сознание Морифинвэ. Высокие скулы, чуть пухлые веки и губы, которые смягчали черты и делали их несколько женскими, однако лицо — рельефное, румяное. Его нельзя было назвать красавцем, не все его таковым считали, но что-то в нём такое было, что завораживало взгляд. — Карнистиро. Ты не изменился. Валар тебя явно обделили, что касается здоровья. — А кто ему это здоровье подорвал, тварь, — процедил еле слышно Курво, и тогда Саурон повернулся к нему. Несколько широкое лицо, высокие скулы, крупные черты лица, глаза, будто постоянно сощуренные в подозрении, теперь горели яростью. — Куруфинвэ, вини в этом Мелькора и своего отца, ибо не я спровоцировал ваш Исход и не я отправил вас с Белерианд, — потом он наклонился ближе и сказал так тихо, чтобы его услышал только Куруфинвэ, — и не виновник того, что случилось с твоим братом по его же оплошности. Всех виновников, если мне не изменяет память, вы с Тьелко убили, — Саурон повысил голос. — Но за несправедливые обвинения вы трое мне ответите. Вы погибли при резне в Дориате? Что же, я знаю, как украсить вас в последний путь. Ну, Тьелко, не смотри на меня так. Надо же как-то расплачиваться за свои ошибки. Твои братья заплатят за высокомерие, а ты — за то, что погубил их в той битве. Келегорм не сказал ни слова. Однако его молчание оказалось гораздо красноречивее. Ни за что на свете он так не винил себя, как за решение пойти войной на Дориат. Лотмор почувствовала, как у неё по спине пробежал холод. Она помнила лицо Тьелко в Мандосе. И сейчас, смотря на него она испытывала жалость. Он не был злым. Глаза узкие, грустные, но высокие рельефные скулы, заразительная, открытая улыбка делали его похожим на солнышко. Сейчас остались только глаза, полные боли и стыда. Саурон подошёл, наконец, к старшим. Лицо Кано она не могла увидеть, Певец лежал на земле, сжав голову руками, будто у него болели уши, а чёрные густые волосы полностью скрывали его лицо. Однако лицо Нельо она увидеть смогла. Когда Саурон остановился перед старшими, Нельяфинвэ поднял голову, хотя сам от слабости сильно дрожал, а с подбородка на пол капала кровь. Лотмор знала, что плен оставил на его теле заметные следы, но одно дело — представлять, и совсем другое — видеть. Он был невероятно бледен. Его сухие губы были почти незаметны, сливались с кожей. Светлые большие серые глаза казались глазами призрака, а взгляд был таким гневно-безумным, что от него становилось страшно. Пролегшие меж бровей, у глаз и рта морщины делали выражение ещё более жёстким, чем оно было на самом деле. Лицо искажали два длинных шрама: один — с левой стороны лица, от виска до подбородка, что пересекал губы, второй — с правой стороны, ровный, пересекавший бровь и продолжавшийся ниже глаза, на щеке. Нос был чуть искривлен: ровную линию портил небольшой горбик чуть ниже переносицы, видимо, оставшийся после перелома. Однако, нельзя было не заметить, что его лицо было прекрасно и не потеряло эльфийского очарования. Маэдрос так не считал, но многие, видевшие его со стороны, были свидетелями того, что плен исказил его черты, но не изуродовал. У него были ровные черты, открытый взгляд, высокие скулы, но не такие выраженные как у братьев, немного пухлые красивые губы и щёки. Саурон улыбался, не обнажая зубов, смотря в глаза Старшего феанариона. — Знаешь, Нельо, тебе идут шрамы, — произнёс он. — Ну, не смотри на меня так. Я скучал по нашим беседам в Ангбаде. А вот ты, как я смотрю, совсем не рвался встречаться со мной. Ведь мы не виделись с тех пор, как Повелитель наказал тебя и отправил на склон Тангородрима. — Твоё счастье, что этого не случилось, — прозвучал неожиданно настоящий голос, от которого Лотмор почувствовала, что у неё по спине бегут мурашки. Речь Маэдроса была уверенна и ясна, но вместе со словами вырывался дребезг, будто в горле перекатывались мелкие осколки битого стекла. Нельо в раздражении сорвал с рук надоевшие и ненужные теперь кожаные перчатки, открывая братьям, Саурону и Лотмор то, что так долго скрывал. Митрил звонко звякнул, встретившись с каменным полом. — Сейчас моё счастье в том, что вы все семеро — в моей власти. Когда ты гостил в Ангбаде, я о таком мог только мечтать. Что сказать, я в предвкушении. Может, порадуете меня? Канафинвэ, о твоём таланте ходили легенды, но вот сразиться с тобой на песнях Силы мне так и не удалось. Может, не будешь отдавать всю славу Финдарато, и тоже рискнёшь? Кано? Нельо коснулся плеча брата. Кано вздрогнул и убрал руки от головы, с трудом подняв голову. Он всё слышал, но встать оказалось сложной задачей, и даже поднявшись он всё равно шатался, будто пьяный, не в силах пока сохранять равновесие. У него от природы кожа была белее, чем у всей семьи, где все были слегка смуглые, но сейчас из-за этого он был похож на привидение. Небольшие глаза имели изящную форму, из-за чего Канафинвэ напоминал многим кота. Меланхолическое, красивое лицо и теперь не потеряло привычного выражения, но взгляд Кано был твёрд, пусть даже на победу эльф и не надеялся…

— Призываю я крылатый ветер с гор -

Любит он непрошеных гостей.

Если повстречается обманщик, вор -

Смерч его разденет до костей.

И клочья из маски

Он ввысь понесет.

Вихри, вихри в бешеной пляске!

Круговорот!..

Голос у Саурона был низкий и несколько грубый. Он поднимался, казалось, под самые своды, будто с каждым звуком вверх вырастало копьё. Он ходил по залу с видом победителя, обводя феанарионов взглядом, полным злорадства, пока большинство из них не в состоянии было подняться на ноги: слишком велика была сила Тёмного майа. Нельо, Курво и Тэльво — единственные, кто к тому времени ещё мог поднять голову, — во все глаза смотрели на Кано, а тот — смотрел на Саурона, стараясь собраться с силами настолько, насколько возможно. А майа тем временем подошёл к Лотмор и указал на Нельо.

- Вижу я - с тобою рядом верный друг,

Знаю - он тебя от смерти спас.

Но когда опять судьбы замкнется круг,

Предрекаю - он тебя предаст.

 

И в жизни, не в сказке,

Забвенье падет.

Лица, лица в бешеной пляске!

Круговорот!

Саурон замолчал и обернулся к Канафинвэ. Настала его очередь. Златокователь, проведя рукой по волосам и убрав их с лица, выпрямился и внезапно уверенно и ясно запел, после каждого куплета вокализом распевая «а», и со звуком его голоса все ощутили внезапное облегчение, будто подул весенний тёплый ветер, а воздух наполнился запахами леса.

— Над лесами на восходе

Солнцу славу хор выводит.

И светило в поднебесье

Луч вплетает в птичью песню.

Солнце взошло над лесною страной,

Залит мой край ясным светом.

Льется напев, напоенный весной

Вечным крылатым поэтом.

Я весенние чары слагаю над глыбами льда.

Пусть дорогу к морю найдет ледяная вода.

Длятся века над усталой землей,

Катятся войны волнами.

Но ожидает предвечный покой

Души бойцов за морями.

Час пробьет и отправится тень моя вниз по

реке.

Я оставил когда-то следы на жемчужном песке.

На закате над морями

Разливает солнце пламя.

И сияет сквозь туманы

Дивный берег, край Амана.

Пока пел Кано, братья, казалось, начали приходить в себя, боль и слабость отступили, но стоило ему замолчать… Голос Саурона обрушился такой волной на головы присутствующих, что на этот раз не устоял никто. Даже Лотмор. А Кано, упав, больше не двигался.

Милосердна память твоя,

И забыл бунтовщик и вор,

Как упала тьма среди дня

На божественный Валинор.

И на белые камни в ночи

Невиновных кровь пролилась.

Это нолдор, сковав мечи,

Посягнул на высшую власть

В Альквалондэ!

Все наездники пенной волны

В светлой гавани полегли.

И взошли Феанора сыны

На захваченные корабли.

В пасти моря стонали льды,

Расстилалась туманов муть.

И не видя света звезды,

Направляли изгнанники путь

В Хэлкараксэ!

Тихий шелест слышен во тьме

И цепей отдаленный звон.

Тени тех, кто погиб в тюрьме,

Обступают со всех сторон.

Голос бури сквозь волчий вой

И сквозь карканье воронья.

Я огонь возжигаю свой

И тебя отправляю я

В скорбный Ангбанд!*

Саурон замолчал. В зале наступила полная тишина. Сыновья Феанаро лежали без движения. Лотмор сидела у колонны, опустив голову. Раздалось три хлопка в ладоши, после чего двери в зал отворились и туда вбежали орки. — Эльфов уведите в темницу. Не трогайте их до моего возвращения. Трое из вас поедут со мной. И приготовьте моего коня и коня Лотмор. Эльфийка подняла голову. Её взгляд встретился с глазами Саурона. — За предательство надо отвечать, Танг. И отвечать своей жизнью. Поедем в Тургунд (чёрн. нар. Слепой камень). А твой брат отправится на дыбу и окончит жизнь в моём подземелье вместе с сыновьями Феанора. И за всё это все они должны быть благодарны только тебе.

***

Асталон не знал, что сыновей Феанаро и его сестру позвал Саурон: когда это произошло, он был на занятиях с орками, а сейчас только вернулся, даже переодеться не успел. Однако, когда до него донеслось ржание лошадей, он понял, что что-то случилось: Саурон не покидает крепость без крайней надобности в отсутствии Моргота, а Просвещённые сегодня не должны были никуда ехать. Эльф подбежал к окну. Во дворе были трое орков верхом на варгах и два осёдланных коня. На спине одного восседал Саурон. А на спину второго два урук-хая посадили Лотмор, с цепями на руках. Асталон побледнел: - Проклятье! А потом услышал на лестнице шумные шаги: в Бар-Гаил поднимались два орка, видимо, посланные за ним самим. У него было мало времени. Асталон схватил своё оружие: лук со стрелами, меч и пояс с кинжалами, — кремень и кресало, флягу с мирувором, которую носил обычно на занятия, схватил в охапку брошенный вчера на кресло плащ, взял с полки светильник и открыл свой шкаф. Сунув кинжал в стык между задней и боковой стенкой, он повернул лезвие. Задняя стенка шкафа поддалась и двинулась назад, открывая перед Асталоном тайный проход. В этот момент раздался стук в дверь. Эльф скользнул в тоннель, закрыв дверь шкафа за собой и вернул стенку в прежнее положение. Вошедшие орки так и не смогли понять, куда пропал их бывший Жон. А Асталон тем временем, осветив себе путь, направился вперёд. Эти ходы были сделаны им ещё двадцать лет назад. На них он потратил не один год, хотя и не знал наверняка, пригодятся тоннели или нет. Конечно, они вели не за город: это было невозможно сделать доступными Арану средствами. Продираться через скалу было проблематично, но сделать так, чтобы ходы вели в разные места седьмого яруса, было вполне осуществимо, и Саурон при этом понятия не имел о том, что творилось буквально у него под ногами. Что правда, то правда: у Гортхаура был повод бояться Асталона. «Когда-то я говорил тебе, что ты меня недооцениваешь», — подумал эльф, вспоминая их давнюю беседу с Сауроном. — «Считай, игра началась. Возможно, пройдёт много лет, прежде чем ты снова обо мне услышишь. Но я обещаю, что тогда Тьма станет называть меня Светом».

***

Когда дверь темницы закрылась, на какое-то время восстановилась полная тишина. Единственным источником света был факел в углу, но даже с ним всё было погружено в полумрак. Первым пришёл в себя Нельо. Голова ужасно болела, но хуже всего был навязчивый звон в ушах и странная слабость, которая, впрочем, постепенно проходила. Маэдрос поднял голову, вглядываясь в братьев. Он видел, что они тоже приходят в себя, но не мог понять, кто где. Единственный, чьё лицо он мог разглядеть, и кто до сих пор не двигался, был Макалаурэ. — Кано, — Нельо носком сапога ткнул ногу брата, так как иначе не вышло бы коснуться: руки братьев были подняты и прикованы к стене. Певец слабо простонал. Пальцы дрогнули и судорожно сжались на пару мгновений. — Брат, ты как? Певец с трудом поднял на брата голову. — Спасибо, что живой. Нельо несколько истерически улыбнулся, немного успокоившись, и повысил голос, обращаясь к остальным. — Ребята, все живы? Ответьте! — Вроде, — отозвался голос Тьелко. — Мы тоже целы, — отозвались Близнецы. — Майтимо, — раздался голос Курво. — Морьо, кажется, ещё не пришёл в себя. — Он живой? Восстановилось краткое молчание, после чего прозвучал слабый хрип и весёлый от облегчения голос Тэльво. — Живой, он пришёл в себя, просто, кажется, голова болит сильно. — Слава Эру! — Никогда не думал, что мы вместе будем сидеть у Саурона в застенках, — сказал Тьелко. — Нельо, что скажешь? — Скажу, что это — худший день в моей жизни. И вас угробил, и Лотмор, и Асталона… — Брось, Нельо. То, что Саурон узнал о твоём протезе — полностью на совести Намо. Он нам такую свинью подложил! — Поздно уже возмущаться, — осадил Курво. — Погодите, а где Асталон? — спросил Кано. Братья ненадолго затихли. — Его не было в зале, — прозвучал голос Питьо. — Саурон его не позвал. — Почему? — Об этом мы можем спросить у самого Асталона, когда его приведут, — грустно ответил Нельо. — Слышите? Из коридора донёсся шум. Братья догадались, что это ведут Асталона. Какое-то время они напряжённо вслушивались в тяжёлые шаги орков. Раздалось невнятное бормотание: орки беседовали о чём-то, однако их слов братья услышать не смогли. Пока…

***

Тоннель закончился. Перед Асталоном была закрытая дверь, снаружи смотревшаяся как большой щит, обтянутый чёрной кожей с гербом Тёмных Владык. Эльф уже собрался было выйти, когда до него донеслась беседа двух орков из числа стражи. Что именно они говорили, он не слушал, да и не успел уловить мысль: спустя пару минут один из орков распрощался и бодро зашагал прочь. Когда его шаги стихли, эльф решил, что пора действовать. Единственный оставшийся орк-стражник стоял спиной и не заметил появившегося бесшумно, будто приведение, эльфа. Поэтому, обернувшись, он от испуга даже подпрыгнул, самым невинным видом смотря на ужас всего морготова войска, жона и господина, Асталона Айрэмэлдира Арана. Эльф цокнул языком, дёрнув бровями вверх с озорной улыбкой, и со всей силы ударил орка по голове. У орка глаза закатились, тело обмякло и плавно и почти бесшумно было опущено руками Асталона на пол. Эльф с тихими дежурными извинениями оттащил тело в угол, в тень, снял с пояса стражника ключи и принялся искать нужную дверь. Благо, она была как раз рядом. Эльф тихо подошёл к ближайшей двери темницы. В этой части подземелья двери были дубовые, и решётки в них были только в самом верху, как маленькие оконца. Сюда Саурон отправлял всегда самых ценных пленников, так как отсюда было сложнее всего сбежать и с ними почти никто не контактировал, их никто не видел, кроме тюремщиков. Заглянув через решётку, Асталон увидел феанарионов, и почти в то же мгновение из темницы раздался громкий шёпот. — Асталон! — Погодите, — также ответил эльф, принимаясь искать подходящий ключ. Благо, искать долго не пришлось, и скоро эльф вошёл в темницу. Феанарионы сразу оживились. Относительно быстро они справились с цепями. Убедившись, что в коридоре иного нет, опальный эльф и пленники вышли и направились вдоль по коридору, пока Асталон не остановился напротив какой-то двери. Открыв её, он скомандовал: — Заходите. Братья вошли. За дверью оказалась малая оружейная. Феаноринги принялись разбирать экипировку. — Вот это да, почему мы раньше не знали про этот клад? — удивился Келегорм. — Оружейная была оборудована для того, чтобы хранить здесь оружие пленных, а также то оружие, которое орки нашли в нашем с Лотмор доме пятьдесят лет назад. — Так или иначе, они оказали нам услугу, — рассудил Нельо. — Быстрее, надо уходить, — сказал Асталон. Он сунул кинжал между двух плит стены и повернул, плита поддалась под напором, открывая проход. — Куда он ведёт? — спросил Кано. — В конюшни. Скорее, орки сюда идут. Правда, из коридора стали доноситься тяжёлые шаги. Эльфы скрылись в проходе и задвинули за собой плиту. Это был шанс один на миллион. Звучит как ирония, но за последние пятьдесят лет Лотмор и Асталону не выдавалось ни разу такой возможности сбежать из Осгурта, какая выпала сейчас. Как ни разу не было такого, чтобы они оставались в крепости одни, без Моргота и Саурона. И сейчас, когда свобода была так близко, от восторга всё внутри распирало, хотелось кричать во всё горло, бежать, лететь — и плевать на орков и Просвещённых… Осталось потерпеть совсем немного… С громким треском, звоном и лязгом восемь эльфийских всадников, вооружённых до зубов, верхом на вороных конях выехали из конюшен и галопом поскакали по улицам Осгурта. Впереди всех ехал Асталон на своём гнедке, указывая путь сыновьям Феанаро. Поднялась тревога, орки пытались их остановить, но безуспешно. Тех, кто вставал на пути, кони сбивали с ног и скакали дальше. Лучников Маглор, Келегорм, Карантир и Амрас сами застреливали из луков. Тех, кто пытался напасть, эльфы убивали ещё до того, как они смогли бы нанести вред всадникам или лошадям. Так они добрались до площади перед городскими воротами. На их счастье, побег был настолько неожиданным, что орки-сторожа, не знавшие ровным счётом ничего о том, что произошло сегодня в крепости, просто не успели закрыть ворота, а кто-то совершенно спокойно поклонился Асталону, думая, что его Саурон послал куда-то с поручением. Орки попытались снарядить погоню, но безуспешно. Когда они были готовы, эльфов уже и след простыл.