Белоручка

      Аделине де Сарде одиннадцать лет, и она сидит на парковой лестнице с новым романом мадам де Марафет на коленях, бережно разрезая его страницы. Наконец ее терпение удовлетворено; Аделина подносит книгу к лицу, жадно вдыхает запах свежей бумаги и типографской краски и повелительно ударяет ладонью по ступеньке рядом с собой.       — Сядь ближе! Я что, должна кричать тебе через весь парк?       Человеческая фигура у основания лестницы не трогается с места, только ветошь продолжает скользить по лезвию меча.       — Мне и тут хорошо, зеленокровка, — лениво отзывается Курт. — Знаешь, на Июльской ярмарке чем громче кричат актеры, тем лучше представление.       Аделина презрительно фыркает. Пусть Курт делает вид, что ему ни капельки не интересно, а все-таки он сидит в парке вместе с ней, ее невыносимый, но самую капельку благородный дикарь, которого она усердно приобщает миру цивилизации, — пусть даже для этого его и приходится подкупать оставленными с обеда пирожными. Пока бедный Константин вынужден проводить вечера подле маменьки и (намного реже) папеньки, Аделина пересказывает Курту уроки господина де Курсийона или пытается улучшить его вкус чтением восхитительных книг.       Она любовно проводит ладонью по обложке и громко объявляет название:       — «Альбина, или Неисчислимые бедствия на чужбине».       Ей нравится, что героиню зовут Альбина — это звучит практически как «Аделина», и оттого она чувствует особое к ней расположение. Да и злоключения прекрасной Альбины с первых страниц захватывают ее с головой. Похищенную из родного дома красавицу везут через пустыню, чтобы сделать женой ужасного старого эмира; ее пытается разыскать друг детства, благородный Валериан, а еще в нее влюбляется прекрасный душой Малик, дитя барханов и мастер клинков, обязанный сопроводить ее к будущему мужу. Валериан кажется Аделине чуточку похожим на Константина, а Малик — на Курта, и это делает книгу еще завлекательнее.       В затерянной среди песков крепости пути героев сходятся. С помощью бескорыстного Малика Валериан пробирается к Альбине, минуя бесчисленную стражу, свирепых псов и даже ров с крокодилами! (На этом месте Курт громко хмыкает, а Аделина сердито шикает на него.) Но встреча оказывается недолгой: эмир прибывает в крепость встретить невесту и впадает в ярость, услышав мужской голос за дверями ее покоев!       Аделина чувствует, что читает все более сбивчиво, но не может успокоиться, торопливо перелистывая страницы. Чем же закончится столь ужасный момент? О нет, Малик, которому отданы ее симпатии, решает пожертвовать собой: пусть соперник спасется через окно, а сам он займет его место у ног Альбины! Когда разъяренный эмир ворвется в комнату, Малик заявит ему, что пытался силой добиться поцелуя девы, и гнев обрушится только на него! Но Валериан не в силах принять такую жертву и дает клятву или победить все войско эмира, или погибнуть самому!       Дверь трещит, поддаваясь неистовым ударам янычаров, Валериан и Малик, обнажив мечи, ждут решения своей судьбы, прекрасная Альбина, рыдая, заламывает руки, а силы Аделины уже на исходе.       — «Ужели в один миг утрачу я милых друзей, отраду сердца моего?» — читает она дрожащим голосом. — «Неужто падут они, бездыханные, к ногам моим, точно бы сраженные моею собственной рукой, и горестный мой вопль не донесется уже до их слуха? Напрасно буду я призывать их ласковыми словами и молить взглянуть хотя бы в последний раз... Поздно! В вечную скорбь оденусь я вместо подвенечного убора, слезы станут моей вуалью, и только лишь смерть, как самый желанный жених...»       Аделина еще пытается читать, заглушая всхлипы, но голос ее подводит, и она, бросив книгу, заходится отчаянным плачем.       Звенит упавший на камни клеймор.       — Зеленокровка? — встревоженно спрашивает Курт. — Эй, зелень, да что с тобой? Что такое, Аделина?       Она даже не может ему ответить и только рыдает, горько и безутешно. Курт оказывается рядом, и Аделина вдруг чувствует его руку в своих волосах. Он неуверенно их касается, пытается заглянуть ей в лицо, но Аделина все равно не видит его сквозь пелену слез.       — Ма... лик! Ва... ле... риан! — шепчет она между всхлипами.       Курт поднимает упавший томик, шелестит страницами и отыскивает промоченную слезами страницу. Надолго его тоже не хватает — только вместо рыданий из глотки вырывается оскорбительный смех.       — Э, ты из-за этого разнюнилась, зеленокровка?       Невиданный гнев поднимается из самых глубин ее существа. Мыслями она еще там — в освещенных бледным, будто в испуге мечущимся, пламенем свечей покоях, где с завешанных гобеленами стен взирают тысячи суровых ликов, за дверями слышны крики беснующихся янычар и рев оскорбленного эмира... и это она вот-вот навсегда останется в горестном одиночестве, подле залитых кровью тел!       — Ничего ты не понимаешь! — давясь слезами, выкрикивает она в лицо Курту. — Тебе-то откуда знать о настоящих страданиях?!       — Да уж, откуда бы мне, — соглашается он и вытягивает из кармана грязноватую тряпицу. — Сморкайся давай.       Сморкаться? В такой момент? Аделина в ужасе смотрит на лоскут.       — Позволь мне хотя бы оплакать их с достоинством!       Курт еле слышно вздыхает.       — Да ты посмотри, зелень, тут до конца еще тыща страниц. О чем там писать, если все помрут уже сейчас? Ничего с ними не случится, слово тебе даю.       — Обещаешь?       Курт снова вздыхает и плюет на лестницу между скрещенных пальцев, принося нерушимую клятву; этот простолюдинский обряд серенских улиц и возмущает Аделину вульгарностью, и восхищает какой-то первозданной прямотой; она никому никогда не расскажет, что они с Константином поклялись друг другу в вечной дружбе точно таким же образом.       — Давай, сам тебе дочитаю, — он снова тянется за книгой.       Обычно слушать его чтение — сущее мучение: несмотря на все занятия и объяснения Аделины, Курт читает медленно и с запинками, а главное — безо всякого драматического выражения, но сейчас ее успокаивает сам его спокойный монотонный голос. Аделина приваливается к теплому боку и ждет решения судьбы Валериана и Малика, все еще волнуясь, но уже без всхлипов. Если Курт поклялся, что ничего плохого не случится, так оно и будет.              Аделине де Сарде двадцать пять лет, и она убила своего кузена. Аделина знает, что другого выхода не было, и ей даже не надо почаще напоминать себе об этом: рядом всегда найдется кто-то, кто сам произнесет необходимые слова. Но именно слова, с которыми она жила всю жизнь, играла, смаковала, пряталась за ними, упивалась их восхитительной, почти магической силой, растеряли всю свою власть и цепкость. Они не способны ничего ухватить — ни звука, с которым кинжал вошел в плоть Константина, ни его короткого удивленного всхлипа.       Он не являлся ей призраком, разгневанным или укоряющим, она просто изо дня в день ловит себя на мысли: «Надо рассказать Константину...» или «Вот Константин посмеется...» и успевает улыбнуться, прежде чем. Прежде чем. После этих слов она даже мысленно ставит точку. Каждое слово по отдельности бессильно, но когда их становится слишком много, она в них тонет.       Это совсем не так, как с матушкой. Аделина знает, что та мертва, но ее смерть — лишь строчка в письме, несколько слов, за которыми все еще можно разглядеть княгиню де Сарде в любимом кресле, здоровую и улыбающуюся. Аделина знает, что это обман, но, пока это возможно, позволяет себе ускользать привычной тропкой в туманах фантазии.       Константина нет, но он по-прежнему ужасающе реален — и в жизни, и в смерти. Она помнит его неподвижность, еще живое тепло руки, свой страх закрыть ему глаза и причинить этим новую боль.       Да, слова больше не помогают, но Аделина по-прежнему продолжает искать среди них прибежища — ведь куда еще ей идти? Дожидаясь, пока от усталости начнут закрываться глаза, она ночи напролет просиживает в дворцовой библиотеке и бездумно читает все, что попадается под руку, — просто набивает себя словами, пока в голове не останется места для мыслей.       Этот растрепанный томик Аделина тоже берет машинально, равнодушно читает название: «Альбина, или Неисчислимые бедствия на чужбине», и давний вечер вдруг всплывает в памяти: парк, лестница, впитавшая ее слезы страница. Беззаботное, бессердечное время, когда она знала о выдуманных страданиях все, а Курт казался самым самодовольным существом во вселенной.       Дверь библиотеки открывается.       — Ваша светлость?       Курт легок на помине; во дворце они по-прежнему на словах соблюдают приличия, но треплет волосы и целует ее в висок он совсем не официально. Курт оседлывает соседний стул, и Аделина благодарна уже за то, что он не говорит, как она себя изнуряет.       Она показывает ему книгу.       — Опять эти Малик и Валериан, — сходу говорит Курт. — Осторожней, зеленокровка: если сейчас ты разрыдаешься, у меня даже платка не найдется.       — Ты что, помнишь?..       — Да как не помнить; больше ты меня напугала, только когда заявила, что ощущаешь себя... как там ее?.. сильфидой, и вздумала сплясать на парапете галереи; я уж думал, что не успею тебя схватить, прежде чем ты пролетишь добрый десяток ярдов до земли... Ну, не делай вид, что удивлена, зеленокровка: ты же всегда знала, что для меня особенная, и всегда самым бессовестным образом этим пользовалась.       — Не представляю даже, как ты мог меня полюбить.       — Себе на горе, как еще.       Курт придвигается ближе, обвивает рукой ее плечи, и Аделина устало приваливается к его боку, как в прежние времена. Ей хочется, чтобы они были сейчас в резиденции; чтобы Курт на руках отнес ее в спальню; чтобы лег рядом, и его сонное дыхание убаюкало и ее саму. Но именно поэтому она и пропадает в библиотеке, — только вот наказывает ли этим себя или Курта? Чуть повернув голову, Аделина видит глубокие тени у него под глазами, резче обозначившиеся складки на лице. Не продолжает ли она плясать на скользком парапете над парком только ради того, чтобы Курт снова и снова подхватывал ее?       — Как мне теперь жить, Курт? — вырывается у нее.       — Понемножку.       Снова он отвечает, не раздумывая, но больше не добавляет ничего, только крепче прижимает ее к себе. Аделина рассеянно толкает по столу раскрытую книгу, и скольжение переплета по натертой до блеска столешнице долго остается единственным звуком в библиотеке. Наконец Курт придерживает ее руку.       — Почитайте, что ли, мне, ваша светлость? Вот что напрочь позабыл, так это как они выбрались из передряги. А может, не выбрались?       — Выбрались, — Аделина решительно перелистывает страницы до нужного места. — Тут до конца истории еще тысяча страниц.