let us.

блаженное неведение. хосок сонно хлопает глазами, размыто глядя на залитую лучами комнату. у него под ухом чонгуково сердцебиение, размеренно поднимающаяся грудная клетка того, а в голове туман. он подумал о том, что дело дрянь с самого утра, вовсе не был наивным или забывчивым, просто... лёжа на чонгуке, да всматриваясь в мелкие пылинки, что рандомно кружили в лучах солнца, отчего-то совсем не хотелось думать о плохом. это неизбежно. в конце концов, ничего изменить более нельзя. и это понимание безысходности не приковывало стальными путами к земле жестокой и холодной, а наоборот... дарило свободу. да, весь мир знает. да, им пиздец. хосок глупо улыбается, думая об этом, приподнимает голову, чтобы на умиротворенное лицо любимого взглянуть. чонгук не спал. расслабленно смотрел в потолок, практически не моргая. – мне так легко. – внезапно шепчет он, не отрывая взгляда от выключенной лампы. старший смотрит на него спокойным взглядом ещё несколько секунд, пытаясь понять, почему они оба настолько смиренные, но потом устает искать ответы на вопросы и вновь виском опускается на обнаженную грудь макнэ. – мне тоже. – тихо шепчет, прикрывая глаза в тот момент, когда длинные пальцы младшего путаются в его и без того спутанных волосах. две минувшие ночи были самыми эмоционально насыщенными за всю чёртову жизнь. хосок внезапно вспоминает то самое ощущение наполненности, когда чонгук бессовестно толкался глубоко, выводя репера на полувсхлипы-полувскрики, как влажным языком шею вылизывал, отвлекая от первых неприятных ощущений. хосок вспоминает и тихо выдыхает, опаляя кожу младшего чона горячим дыханием, из-за чего тот руку в волосах хёна вместе с прядками сжимает. тянет. хосок послушно поднимает голову, заглядывая доверительно в будто чёрные глаза чонгука. – о чём ты думаешь? – тянет глухо, старшему кажется, что этим голосом можно плавить металл. он хмыкает почти весело, хотя веселого в их положении было мало. – о нас. – рука в волосах расслабляется. чонгук вновь мягко гладит любимого по голове, но хосок не укладывается снова на грудь младшего, лишь ближе подтягивается, чтобы кончиком носа потереться о щеку парня. – ну, то есть... я, наверное, должен думать о том, что сейчас говорят про нашу пару сми и арми, но я думаю о позавчерашней ночи. чонгук тянет низкое "о-о..." и его рука с головы старшего плавно опускается на голую спину того, останавливаясь в районе поясницы. хосок опускает голову на плечо тому, на этот раз утыкаясь носом в шею мужчины. – мы неплохо станцевали вчера, а? – расслабленно спрашивает чонгук, но хосок в этом обманно спокойном голосе слышит тёмные нотки и не ошибается. ладонь младшего с поясницы резко опускается на ягодицу старшего, крепко ту сжимая, – репер успевает только крупно вздрогнуть, губы поджав. – ага. – шепчет старший чон, чуть воздухом не захлебываясь, когда пальцы младшего скользят в ложбинку меж ягодиц. – чонгук. – он тихо протестует, зубами едва уловимо прихватывая тонкую кожу на шее певца. – не волнуйся, я просто так отвлекаю себя от желания зайти в тви. – уголки губ младшего поднимаются в похабной ухмылочке. – на сухую всё равно не получится. хосок прячет горящее лицо в сгибе шеи и плеча чонгука, даже не собираясь ему ничего отвечать. как был маленьким засранцем, таким до самой смерти и останется. и плевать, что вчера маленький засранец слезами захлебывался, отчаянно руками цепляясь за тело старшего, лишь бы озноб перестал обуревать каждую частичку чонгука. плевать, что вчерашняя безысходность была куда грубее и уродливее сегодняшней, что заставляла рыдать в голос, пока парни вокруг говорили о том, что всё будет хорошо. что вскрыть правду лучше, чем жить во лжи и, честно-честно, однажды шумиха уляжется, арми смирятся с этим. чонгук отстраняет внезапно от себя старшего, принимая сидячее положение. тяжелое дыхание обоих разрывает тишину комнаты, младший сидит на краю кровати обнаженный и со спиной сгорбленной, – хосок не находит варианта лучше, чем прижаться сзади, крепко обнимая поперек торса. – ты чего? – голос вновь тихий, будто спугнуть боится. – во-первых, если бы мы продолжили, я бы слишком увлекся тобой, если ты понимаешь, о чем я. во-вторых, я больше не могу находиться в неведении. хочу знать, что все они думают. старший оставляет мягкий, понимающий чмок на голом плече поверх черных линий татуировки и заваливается на спину поверх одеяла. теперь его взгляд устремлен к потолку. так странно. о чём бы они сейчас не думали, где-то под всеми этими мыслями всё равно будет как мантра повторяться вопрос "и что теперь?". а как теперь? что думают арми? есть ли хоть кто-то, кто принял их? репер поворачивается набок, подкладывая руку под голову. внезапно всплывает знаменитая фраза из титаника: "нарисуй меня как одну из своих французских школьниц". и если у хосока роль розы, то он ни за что не даст утонуть своему джеку. либо вместе ко дну. либо вместе в спасательную шлюпку. хосок тянется рукой к спине младшего, кончиками пальцев проведя по линии позвоночника, тот заинтересованно оборачивается тут же, да изучающим взглядом по обнаженной фигуре старшего проходится. – я люблю тебя. – мягко тянет хён, совершенно влюбленно глядя в глаза чонгуку. – и я люблю тебя, солнце. они не чистили зубы ещё, потому не целуются, но ничто не мешает чонгуку всё тело старшего утопить в невесомых чмоках, растворяясь в расслабленном смехе того. раньше они бы давным давно проверили телефоны: твиттер, сообщения, виверс, рабочую почту, пропущенные вызовы. сейчас они боятся разблокировать те, откладывая и оттягивая этот момент так долго, как только можно. если бы можно было поступать так вечно, они бы воспользовались этим. однажды им придется. но ещё пять минуточек роли не сыграют. // спина у чонгука напряжённая, рельефная. меж мышц скользит солоноватый пот, ноги скрещены. хосок облокачивается спиной на стену, сидя обездвижено на полу. смотрит, впитывает образ подтягивающегося мужчины. лицо не выражает абсолютно никаких эмоций, пока младший раз за разом касается подбородком жёсткой перекладины, после вновь выпрямляя руки. он уже сбился со счёта, сколько раз макнэ подтянулся. казалось секунды растянулись километровыми полотнами, что уходили вдаль бессмысленно и безвозвратно. до этого момента ломкую тишину нарушало лишь тяжёлое дыхание чона, а сейчас хосок шуршит своими широкими штанами, с пола обречённо как-то поднимаясь. его лицо застыло в безразличной, фарфоровой будто маске, взгляд пустой и отрешенный. он только рот открывает, чтобы попросить своего парня перестать издеваться над собой, как чонгук сам с турника спрыгивает и со всей дури пинает стоящую рядом скамейку подошвой кроссовка. грохот руинит тишину. хосок замирает, испуганно глядя на часто вздымающуюся спину макнэ, на его сжатые кулаки и, честно говоря, страшно становится до пробегающего холодка по спине, но не за себя, нет. за состояние чонгука. фарфоровая маска разбивается вдребезги. — гуги... — тихо зовёт он, сокращая расстояние между ними в несколько гулких шагов, эхом отражающихся от стен пустого зала. — ненавижу это всё. — макнэ не смотрит на любимого, лишь взгляд в потолок поднимает мрачный, губы сжимая в тонкую полоску. — почему они такие... смотрит вверх. смотрит. не выдерживает давления внутренних переживаний и жмурится отчаянно, стараясь не разрыдаться глупо. не по-мужски. хосоку жаль. жаль, что дорогой ему человек испытывает всё это скомканное, кричащее где-то внутри штормом, завывающее белугой. жаль, что ничего не может с этим поделать. ему нечего ответить, но он обнимает крепко, смело. наплевав на то, что младший мокрый от пота с ног до головы, что в ответ не обнимает, лишь кулаки покрепче сжимая, вместе с челюстью. чонгук не любит показывать свою слабость, об этом известно всем, а хосоку особенно. чонгук пережевывает всю свою боль самостоятельно, не позволяя в полной мере её увидеть, хотя старший всю её себе бы забрал не задумываясь. была бы такая возможность. хосоку и самому больно. столько желчи вокруг. столько негатива, бездумных обвинений. клочки арми, поддержавших их, не могут повлиять на ту волну хейта, которая обрушилась в их сторону. страшно захлебнуться. // хосок так устал просыпаться. видеть виды, слышать слухи, чувствовать чувства. хочется, чтобы все переживания превратились в тотальное безразличие, чтобы не было ни плюсов, ни минусов, а просто... ноль. потому, что с этой болью внутри невозможно функционировать, с кровати приходится вставать сквозь сжатые зубы, работать на автомате, улыбаться скомкано с дрожащими уголками губ. спасает от чего-то необдуманного только чонгук. обнимает крепко, целует глубоко, касается, касается, касается. и видя одно его лицо, дышать становится проще. мир будто теряется вокруг, растворяется пылью, как что-то никогда не существовавшее. тогда и улыбаться легче и жить хочется больше. чон не смотрит на толпу, глядит вниз на их переплетенные руки и думает о том, как сильно ему хочется просто уснуть в объятиях любимого человека. они идут очень быстро, ведь арми вокруг напирают, что-то кричат, но хосок не хочет вслушиваться в гул голосов, ему достаточного одного тихого на самое ухо. – люблю тебя. они садятся в машины, покидая аэропорт, а хосок руку младшего обнимает, голову мягко опустив на плечо того и шепчет нежно. – и я тебя люблю. // "да они расстались с тэхёном, думаю, хосок просто замена. ну типа, чтобы пустоту внутри заполнить, не ссыте, всё будет хорошо". и хосоку смешно. смешно наткнуться на подобный твит в два часа ночи, пока бессонница мучает, а любимый человек рядом дрыхнет без задних ног. так смешно, что рэпер едва рвущие наружу смешки сдерживает, чтобы чонгука ненароком не разбудить. тот вообще-то тоже плохо спит, но сегодня видимо так вымотался, что уснул сладко, едва его голова коснулась подушки, разве что успел несопротивляющегося хёна в охапку объятий сгрести. хосок головой качает, да из объятий выбирается, чтобы до кухни ленно дойти, - пить хочется. он идёт неспешно и то и дело посмеивается тихо. пропускает смешок, пока воду в стакан наливает. едва не давится той самой водой, потому что вновь на "ха-ха" тянет. а в итоге пополам сгибается и вот отчего-то смех уже больше смахивает на истерический, зубы сжаты до боли, а маска веселья с лица спадает и остается только уставший, едва не сломленный чон хосок, которому осточертело. всё и все. он давно не плакал. не хотел чонгука расстраивать, не хотел самому себе признавать, что спустя месяц легче не стало ни на грамм. он сам не понимает, как оказывается на полу, спиной голой прижимаясь к холодной поверхности кухонного гарнитура, откуда столько слёз на лице отчаянных и почему вода в стакане, который он до сих пор сжимает, похожа на маленький, штормящий океан. руки дрожат. "не ссыте, всё будет хорошо". твит, явно предназначающийся вигукерам и это правда смешно. хосок смеётся сквозь слёзы, смотрит на темные очертания кухни сквозь пелену перед глазами и почти молится, чтобы чонгук продолжал крепко спать и ни о чем не волноваться. лучше бы арми ему написали "не ссы, всё будет хорошо". потому, что он теряет надежду, что всё действительно будет хорошо. // – предлагаю сбежать, жить на острове и питаться кокосами. – чонгук выглядит весело. помешивает лапшу в кастрюле шумовкой. то, что шумовка не очень пригодна для размешивания лапши, хосок уже говорил чонгуку, ведь иногда та застревает в отверстиях, предназначенных для слива воды, но младшему, кажется, жить это не мешает. поэтому он продолжает строить из себя мачо-мучачо-крутого-повара. – хотя без рамена я не вывезу, придется взять с собой огромный запас. хосок рядом нарезает мясо, вообще-то они очень редко готовят сами. типа... очень. но сегодня у них выходной и отчего-то захотелось вместе приготовить себе обед, вместе съесть его, а потом завалиться на кровать и смотреть что-нибудь лайтовое с капелькой юмора (можно двумя). старший тихо посмеивается с предложения макнэ, но когда смотрит на того, видит что хоть улыбка и искренняя, внутренние уголки бровей опущены вниз. чонгук пытается шутить, пытается самому себе доказать, что в том, что у них в жизни прямо сейчас происходит тотальный шлак, нет ничего страшного. хосок его не винит, сам постоянно занимается тем же, иногда ему даже кажется, что остальные мемберы натурально верят в их цирк под гордым названием "несломленные". когда мясо нарезано, а нож с доской помыты, хосок с довольной улыбкой прижимается к чонгуку со спины, крепко обнимая его. он утыкается носом в шею младшего, вдыхает этот родной уже до ужаса просто запах, и весь мир вновь отходит на второй план. дышать становится легче, жить хочется больше. он из-за спины смотрит на то, как чонгук кидает какие-то специи в бурлящую воду и улыбается мягко идеальности этой картины. – давай завтра проведем трансляцию вместе на вилайв. – внезапно предлагает он. чонгук на секунду напрягается, замирая на месте. минуты не проходит бурной мозговой деятельности младшего, как он через плечо оборачивается с нахальной улыбочкой. – а давай. – а давай. – старший чон сам не понимает, что его так вдохновляет в этой затее, это же едва не самоубийство. они максимально стараются не вникать во всё то, что сейчас происходит в мире их фандома, чтобы ненароком не сделать себе ещё больнее, а тут просто... вольются во всё это так резко? дверь с ноги вышибут "бэнг, бэнг, батя в здании"? – а давай. – вновь вторит чонгук посмеиваясь и в руках старшего разворачивается, заставляя обоих чуть от плиты отойти. – боже... это самоубийство. – хосок успевает коротко рассмеяться перед тем, как чонгук утягивает его в поцелуй. // волнение навязчивыми мурашками расползается по рукам и спине от загривка, однако это не жуткая паника. просто сердце колотит. руки лезут поправить волосы чаще обычного. но хосок улыбается в камеру мягко, глядя на растущее число просмотров. а ведь они только-только включили трансляцию с лаконичным названием "jk & jh". чонгук рядом нервно откручивает крышку бутылки, тут же не касаясь губами горлышка, отпивая немного. с закрыванием крышки возникает гораздо больше проблем, ведь резьба никак не хочет сойтись ровно, а потому с коротким смешком старшему приходится отобрать бутылку и самому справиться с ней, тут же убирая из кадра. они приветливо здороваются с арми, не рискуя пока включать строку с комментариями, говорят, что находятся в студии, но новой музыки у них пока для фанатов нет, что просто соскучились и хотят немного провести времени с ними. чону не страшно отчего-то, раньше были времена куда труднее, которые ему в одного приходилось переживать. например, он прекрасно помнит ту злосчастную трансляцию, когда фанаты жестко и колко говорили ему отдать телефон чимину, а самому выйти из кадра, ведь он уродец и на него неприятно смотреть. он год тогда трансляции не проводил, кое-как в итоге пересилив себя, столько слез пролил и нервов потратил на пути принятия себя таким, какой есть и всё это в одиночку. а сейчас здесь чонгук по правую руку. бросает нежные взгляды. коленкой за кадром в бедро упирается. это всё странно до сих пор. понимать, что все эти зрители прекрасно осведомлены об их отношениях. знают, что это не просто дружеские переглядки, а вполне себе взгляды влюбленные, от счастья переполняемые. они обоюдно решают всё же включить комментарии и на долгие пять минут подвисают, стараясь глазами зацепиться хоть за один, ведь они мелькают весьма быстро. – кто такие вигуки? – невинно-наивно тянет хосок, с поднятой бровью глядя на чонгука, отчего от такой картины того сносит на смех. искренний. репер думает, что такой способ борьбы с хейтом очень даже хорош и почему он забывал раньше, что всех неугодных всё равно не обрадуешь. проще смеяться и шутить, выворачивать всё в юмор, и под углом насмешки весь негатив уже и не кажется таким страшным. – я могу всё объяснить, дорогой. – отсмеявшись и тут же изменившись в лице, проговаривает чонгук чуть заикающимся голосом. тогда на громкий смех срывает уже хосока. он за руку младшего ладошками хватается в районе бицепса, да лбом в плечо утыкается, потому что не может смеяться статично. он хаотичен в своём смехе, потому сложно удержаться хотя бы от улыбки, глядя на него. так однажды сказал чонгук. – "как давно вы вместе?" – спустя какое-то время читает певец, тут же с тихим мычанием, изображая активную мыслительную деятельность. а хосок задумывается по-настоящему, сколько времени то уже прошло? и сколько всего успело случиться за эти месяцы. с ума можно сойти (буквально). – восемь месяцев, получается? – младший чон к хёну поворачивается, чуть набок голову наклоняя, из-за чего несколько прядок его пацанской карэхи падают ему на лицо. репер прядки за ухо тому заправляет, да кивает с нежной улыбкой. – так время быстро летит. – а вообще всё это длится уже около года. если считать с самого начала. – если считать с самого начала, то уже больше семи лет. – парирует чонгук, заставляя хосока очередной раз смеяться, являя его прекрасную улыбку сердце, да ладонью по плечу младшему хлопать, мол, ну скажешь тоже. он прекращает смеяться весьма быстро и с широкой улыбкой бросает взгляд на макнэ, тут же утопая в той очаровательности, что излучал чонгук, просто глядя на старшего со смеренной, влюбленной улыбкой. повисает тишина, но они вовсе не пытаются её тут же чем-то наполнить. они вообще-то по уши друг в друге повязли, если нахлынет что-то, могут и часами в молчании провести, просто глядя в глаза напротив карие. однако совесть у них всё же есть, по ту сторону экрана тысячи зрителей, все чего-то ждут, на что-то надеятся. кто-то ждал опровержения. посчитал танец пиар ходом, слишком сильно желал вигу-правды, был отчаянным гомофобом, да мало ли какие ещё причины. кто-то просто хотел увидеть парней, совсем не заботясь об их ориентации, а кто-то... кто-то ждал именно их. пишут сейчас комментарии по типу: "чур на свадьбу приглашены все арми", "хоупгуки мои хоупгуки", "не обращайте внимание на неадекватных людей!", "истинные арми любят вас любыми". хосоку хочется заскринить все положительные комментарии, распечатать и в рамочку повесить. чтобы в минуты грусти и отчаяния видеть эти яркие лучики, заряжаться от них уверенностью и спокойствием, чтобы смелости хватало гордо идти с чонгуком под руку, видя лишь свет. – нет ничего сложнее, чем рассказывать неудобную правду. – внезапно меняя настроение трансляции, негромко произносит хосок, меланхолично сплетая на столе пальцы с чонгуком. тот смотрит заинтересованно и мягко кивает, приглашая продолжить мысль. – но скрывать это ещё дольше было невозможно. нас и так гложило чувство стыда за то, что мы скрываем от вас что-то настолько важное, просто... я всегда гордился нашими доверительными отношениями с фанатами. – верно. – младший смотрит на переплетенные руки, да сжимает их замок чуть крепче. – было страшно признаваться в этом, но, честно говоря, не из-за того, что мы считали себя неправильными, а из-за того, что вы могли посчитать. и всё же... мы просто люди. просто хотим не скрывать своих чувств, а если кому-то это не нравится, то... тогда наши дорожки на этом расходятся. – чонгук поднимает грустный, но решительный взгляд в камеру, а хосоку кажется, что где-то здесь и наступает совсем другая жизнь. что тот шторм, который всё же обрушился на них после признания, наконец, начал подходить к концу. ливень перерос в грибной дождик, ведь помимо стихшего ветра, солнце начало выходить из-за туч. – мы очень благодарны тем людям, которые искренне любили нас, но по своим личным убеждениям, более не могут вернуть лояльного отношения к нам. благодарны за то, что были с нами, пусть даже дальше идти рука об руку у нас не получается. хосок поджимает губы, чувствуя подступающие слёзы. даже не смотря на принятие всего происходящего, ему сложно поверить, что какая-то часть их фанбазы просто перестанет существовать из-за такой, казалось бы, мелочи. расставаться всегда тяжело. они ведь обещали вечно любить друг друга.

Мы знаем, что дорога будет тяжёлой Но мы держимся за руки И вместе мы глубоко вздохнём И сосчитаем 1, 2, 3.

– и с другой стороны... – начинает хосок дрожащим голосом. – спасибо тем, кто остается с нами и продолжит этот путь, не смотря ни на что. мы продолжим писать музыку, выступать перед вами, записывать видео... мы счастливы знать, что вы всё ещё с нами. мы любим вас и никогда не откажемся от своих слов. – и, если кто-то больше не может любить нас, то помните, что вы должны любить себя. не важно, готовы ли вы поддерживать нас дальше. любите себя. это самое главное. – любите себя. – вторит хосок и, получив короткий кивок от чонгука, выключает трансляцию. во-первых, потому что ещё хоть несколько секунд и они бы разрыдались перед сотнями тысяч. во-вторых, добавлять что-то было бессмысленно. они сказали всё, что хотели донести, всё, что в душе изнывало долго и бессердечно. теперь они свободны. от пут. от метаний. от терзаний. свободны. чонгук швыркает носом первым, откидываясь на спинку кресла, да голову в потолок устремив с широко открытыми глазами. хосок губы поджимает, внутренние уголки бровей приподнимая и своё кресло покидает, тут же оказываясь на бедрах младшего, крепко обнимая его под руками. голову он опускает на плечо того, жмурясь сильно-сильно. одну руку чонгук зарывает в пушистые волосы старшего, а второй обнимает чувственно, ближе к себе прижимая. они плачут тихо. с привкусом забытой печали, но определенно точно с новообретенным ощущением освобождения. им больше нечего бояться, не перед кем стыдиться. всё сказано честно, открыто настежь, словно форточка в первые весенние потепления. свежий ветерок обдувает волосы, пахнет началом чего-то нового, искреннего. хосок находит губы чонгука, чтобы запечатлеть эмоции нежным поцелуем. всю душу вложить в немой жест. – я больше не боюсь. говорит открыто, насмешливо. ведь насмехаться над страхами можно, особенно теми, что уже позади. и бессонные, темные ночи за спиной уже кажутся далекими, будто не с ними происходило. будто они уснули на год и, наконец, проснулись. обновленным, бесстрашными, влюбленными. – я тоже. – люблю тебя.

Lights will guide you home And ignite your bones And I will try to fix you

– люблю тебя больше. – это ещё поспорить надо! – ну ведь дольше, а значит больше. – чонгук тихо посмеивается, глядя на удивленное лицо старшего. – нечестно. – да-да. и пусть этот год был сложным, запутанным, пытающимся раздавить их как мушек, оно того стоило. все искусанные губы, до боли сжатые кулаки и истерзанные внутренности. частота обрушившихся лавин, небосвод к земле пригвождающий, взгляды в спину пустые. оно того стоило. и смех и слёзы, стоны хриплые, крики злые, душу ранящие. оно того стоило и точка. ведь пока их руки сплетены, можно пережить даже атакующих инопланетян, из-за прилета которых начались цунами, извержение вулкана, третья мировая и какая-нибудь пандемия. хосок вновь прикрывает глаза, утыкаясь лбом в лоб младшего.

хосок вновь прикрывает глаза, с легкой паникой пытаясь осознать, что через несколько минут на другом конце зала его встретит чонгук в таком же белом костюме. хосок вновь прикрывает глаза, не собираясь сдаваться так быстро и отдавать маленькому монстру последние мгновения сна перед рабочим днём.