let us.

breathe in. breathe out.

хосок закрывает глаза, доверчиво откидывая голову назад.

его руки хватаются за ни в чем неповинную простынь, сжимая ту между пальцев так, что вот-вот порвется. его руки распростерты в стороны, ладонями к многочисленным фанатам в знак полного доверия. искренность. – мы хотим откровенно поговорить с вами. – с легкой хрипцой, в спазмически сжатом горле, говорит чонгук, держа микрофон из-за волнения у самого рта. – расслабься. – шепчет хрипло, полностью обнаженным нависая над любимым человеком. его сердцебиение оглушительным шумом отдаётся в ушах, он выцеловывает медленно каждый миллиметр медовой кожи, аккуратно тазом поддаваясь вперёд. – нашей правдой станет танец. – босые ноги морозит холодный пол сцены, отчего репер подгибает пальцы рефлекторно, даже толком не обращая на это внимания. всё его внимание сейчас занимает огромный стадион и дрожащая ладонь чонгука, которую он сам, наверное, сжимает так крепко, что боль по кисти расходится. хосок гулко сглатывает. – гу... – хосок жмурится, чуть ли не плача от обуревающих его лавинных чувств. ему слишком жарко, чтобы думать, слишком сложно, чтобы забить и не волноваться, но он всё ещё здесь. настроен идти до конца. пальцы на ногах подгибаются, пока изо рта вырывается просящий стон. руки остервенело сжимают плечи младшего, вгоняя во влажную кожу короткие ногти. чонгук только тихо рычит на ухо. музыка врывается в притихший стадион резко, словно без приглашения. но на самом деле её ждали. чонгук смотрит в пол, ожидая того самого момента, когда придёт пора начать первую разминочную связку. почему разминочную? потому что дальше начнется месиво. в душе. в мыслях. в зале. хосок начинает чуть раньше чонгука и в этом вина лишь певца. страх сковывает движения, страх не позволяет разглядеть перед собой хоть что-то, кроме любимого лица. но ошибка младшего быстро забывается, когда мужчины перестают танцевать раздельно, под стонущий припев сходясь в единое целое. они танцуют эмоционально, на грани того, что человек может вынести без потери сознания. хосок тянется руками на ощупь к младшему, резко и скомкано обнимая за шею. его горло саднит, потому сдерживаться он смысла не видит, не желает душить в себе восторг. чонгук так близко. так глубоко. так блядски глубоко. чонгук опускается на руках к любимому, слыша как зал взрывается громкими, неразборчивыми криками. ему больше не страшно, просто не может быть, когда под ним со вздымающейся грудью и доверительным взглядом лежит лучшее, что с ним когда либо случалось. лежит чон хосок. мокрая челка прилипла ко лбу, губы приоткрыты, а торс, к которому младший прикасается своим, всё такой же чувственный. он не может сейчас слышать его сердцебиение, но ему и не нужно. он знает, как оно звучит. чонгук темным взглядом обводит точеную фигуру мужчины под ним, замедляя движения тазом. как часто он представлял это. как ярко рисовал у себя в голове разведенные ноги старшего и себя между ними, выражение лица того с ресницами подрагивающими и округленной линией рта, исказившейся из-за громких стонов. но реальность оказалась куда насыщеннее, пестрее и сумасшедшее. чонгук до скрипа сжимает зубы, остервенело толкаясь глубже, с садистким удовольствием вслушиваясь во вскрик старшего. хосок выгибает спину, руками отчаянно пытаясь дотянуться до небес. это длится не больше трёх секунд, но в его отчаянном мире целую вечность. чонгук опускает того вниз и он касается стопами холодного пола. больше не морозит. только штормит. они, как и было задумано, останавливаются на время, замирая со взглядами друг на друга брошенными. они полны обожания. возможно с примесью чего-то нездорового, неправильного, но абсолютно точно искреннего. хосок не выдерживает первый, жмурясь болезненно, а из-под ресниц тут же слеза по щеке опускается бегло, словно боится, что её заметят. тело старшего простреливает молния, а сам он в спине гнётся чуть ли не до хруста позвонков, но ему так насрать, господи, как же ему всё равно, если он вот прямо сейчас сломается. меж бёдер он сжимает накаченное тело чонгука, неосознанно сводя колени и тонет, тонет в безвоздушном пространстве. его не существует более. он теперь что-то эфемерное, что-то космическое будто. выдумка отличного автора или сценариста, но никак не чон хосок. потому что чон хосок, которого все знали, остался где-то за порогом комнаты, а здесь он родился новый, совершенно другой, но, нет, вовсе не хуже. просто чонгук сделал с ним что-то невероятное, вывернул душу наизнанку, вдалбливая в кровать с тихим, похабным шепотом на самое ухо. хосок боится открывать глаза. боится, что чонгука рядом не окажется. когда старший глаза вновь открывает, ведь приходит время продолжить их отвратительно правдивый танец, лицо чонгука всё исполосовано нитями хрупких слёз. они доходят до точки завершения с трудом. с таким трудом, будто покоряли эверест без кислородных баллонов и в этот решающий момент нет никого вокруг. совсем. на мгновение они будто танцуют в темноте вчерашней ночи. когда вскрывали души и срывали ненужные раны, покрывая их заживляющими поцелуями. ещё один такой брезжит на горизонте. чонгук целует его в висок бесчисленное количество раз, лежа сверху неподъемным грузом. им, по-хорошему, сейчас в душ вдвоем сходить. им, вообще-то, совсем скоро просыпаться, а они ещё не ложились. но чонгук не может себя заставить оторваться от тяжело дышащего хосока. и тогда он находит губы того, целует глубоко и чувственно, отстраняется на секунду, шепча слова признания в любви во влажные, искусанные губы, и вновь целует. хосок не думал, что чонгук так сильно будет дрожать, но его тело бьёт озноб, а сам хосок может только крепко прижимать младшего к себе, отвечая с прикрытыми веками на его медленный, вязкий поцелуй. репер чувствует, как сильно руки певца сжимают его талию, как пытается собой закрыть от всего мира и потому слёзы чистые, честные не останавливают свой бег по щекам горящим. им страшно. им горько. но они с титаническим усилием отстраняются друг от друга. мир вокруг них возвращается стремительно, сбивая с толку. это не их ночь, это стадион. софиты и арми-бомбочки режут глаза своей внезапной яркостью, крики оглушают, но ни один отчаянный голос невозможно разложить на отдельные слова. это рёв. это рассказанная правда.