Грешный Валентин

Малфой-мэнор. Февраль 2004 года. Зима в этом году выдалась снежной. Поместье Малфоев стояло среди сугробов, как призрак — чёрное кружево кованых ворот, серые стены, острые шпили, впивающиеся в низкое небо. Гермиона смотрела на него из окна аврорского эскорта, и сердце её колотилось где-то в горле. Она не хотела сюда возвращаться. Никогда. Не после того, что случилось в этих стенах четыре года назад. Не после подвала. Не после цепи, холода и голоса Драко, который шептал ей на ухо вещи, от которых кровь стыла в жилах. Но письмо Люциуса Малфоя лежало в её сумке, и каждую ночь она перечитывала его снова и снова. «Мисс Грейнджер, здравствуйте. Я знаю, что вы не захотите меня видеть. Я не заслуживаю этого права. Но я решил написать. Я в курсе, что вы родили от моего сына. И я хотел бы, чтобы вы переехали ко мне. Я хочу, чтобы вы заняли своё законное место в семье Малфоев. Не отвечайте сразу. Подумайте. Для ваших детей — для моих внуков — это будет безопаснее, чем прятаться у Гринграссов. А безопасность сейчас важнее всего. Люциус Малфой, Азкабан, блок D». Она думала три месяца. Джинни говорила — не езди. Гарри говорил — это ловушка. Тео, который навестил её в пансионе Гринграссов после родов, сказал только: «Решай сама. Но если поедешь — возьми меня с собой». Она поехала одна. И сейчас, когда машина остановилась у ворот, а домовик с почтительным поклоном открыл дверцу, она поняла, что боится не Люциуса. Она боится того, что Малфой-мэнор перестал быть местом её кошмаров. Что она сможет здесь жить. Что, может быть, даже захочет. В машине за её спиной тихо заворочались дети. Скорпиус — так она назвала сына, в честь созвездия, которое Драко показывал ей прошлым летом на крыше дома лесника, — проснулся и требовательно закряхтел. Лили — названная не в честь матери Гарри, а в честь цветка, который Драко поставил на стол в то утро, когда почувствовал нить, — спала, свернувшись комочком в соседнем кресле. Гермиона взяла Скорпиуса на руки. Он был копией Драко — такие же светлые волосы, такие же острые скулы даже в младенчестве, такие же серые глаза, смотревшие на мир с той самой малфоевской серьёзностью, от которой у неё каждый раз сжималось сердце. Лили, когда проснулась, была ею самой — копна тёмных кудрей, карие глаза, упрямый подбородок. Девочка смотрела на мать и требовала внимания с той же настойчивостью, с которой сама Гермиона когда-то тянула руку на уроках профессора Флитвика. — Всё будет хорошо, — сказала она детям, хотя не была в этом уверена. — Мы просто… навестим дедушку. Домовик провёл их через огромный холл — тот самый, где когда-то горел камин, и где Нарцисса принимала Винчестеров. Теперь камин молчал. Стены казались выше, темнее, но не враждебнее. Скорее — усталыми. Как старый воин, который положил оружие и просто ждёт. Люциус Малфой ждал в малой гостиной. Той самой, где Нарцисса любила пить чай. Он изменился. Гермиона знала, что Азкабан меняет людей, но не ожидала увидеть это на Люциусе. Когда-то величественный, с безупречной осанкой и ледяным взглядом, теперь он сидел в инвалидном кресле, укрыв ноги пледом. Лицо его было бледным, испещрённым морщинами, которых она не помнила. Волосы — когда-то платиновые, как у Драко — поседели почти до белизны. Глаза — те же, малфоевские, серые — смотрели на неё из-под тяжёлых век с выражением, которое она не могла расшифровать. Он был один. Ни домовиков, ни секретарей, ни охранников. Просто старик в кресле, который ждал. — Мисс Грейнджер, — сказал Люциус, и голос его звучал тише, чем она помнила. В нём не было прежнего высокомерия. Только усталость. И что-то ещё. Что-то, похожее на надежду. — Вы приехали. — Мистер Малфой, — она остановилась на пороге. Детей она оставила в соседней комнате с верной домовицей — сначала хотела убедиться, что безопасно. — Люциус, — поправил он. — Пожалуйста. Я давно уже не «мистер Малфой». В Азкабане титулы не носят. Она не знала, что сказать. Стояла, сжимая в руке палочку (на всякий случай), и смотрела на человека, который когда-то хотел её смерти. Который называл её грязнокровкой. Который был готов убить её родителей, если бы война повернулась иначе. А теперь он сидел перед ней в инвалидном кресле, и его глаза были влажными. — Я не жду прощения, — сказал Люциус тихо. — Я вообще ничего не жду. Я просто… хочу увидеть их. Моих внуков. Кровь Драко, которая осталась на этой земле. Я прошу вас об этом, мисс Грейнджер. Как отец, потерявший сына. Как дед, который хочет успеть сказать «здравствуйте», прежде чем… — он не договорил, кивнул на свои ноги под пледом. Гермиона смотрела на него долгую минуту. Потом кивнула и вышла. Вернулась она с двумя свёртками на руках. Люциус выпрямился в кресле, насколько позволяла ему спина — этот жест старой выправки, который не смог сломать даже Азкабан. Его пальцы вцепились в подлокотники. Губы дрожали. — Это Скорпиус, — Гермиона протянула ему мальчика. — Скорпиус Гиперион Малфой. А это Лили. Лили Нарцисса Малфой. Люциус взял внука в руки так осторожно, будто держал хрусталь. Скорпиус открыл глаза — серые, малфоевские, точь-в-точь как у Драко в детстве, — и уставился на деда с той серьёзностью, которая заставила Люциуса выдохнуть так, словно его ударили под дых. — Скорпиус, — повторил он, и голос его сорвался. — Мальчик. Мой внук. — Он поднял глаза на Гермиону. По щеке текла слеза. — Он вылитый Драко. Мерлин всемогущий. Вылитый. В этот момент проснулась Лили. Девочка открыла карие глаза, посмотрела на Люциуса и вдруг улыбнулась — беззубым ртом, той самой улыбкой, которая растопила бы даже ледяное сердце. Люциус заплакал. Не сдержанно, как подобает аристократу. Настоящими, громкими, детскими слезами, которые он, наверное, не позволял себе со смерти Нарциссы. Он прижал Скорпиуса к груди одной рукой, а второй, дрожащей, потянулся к Лили. Гермиона помогла — переложила девочку ему на колени, поддерживая, чтобы не упала. Люциус сидел в инвалидном кресле, прижимая к себе двух младенцев, и плакал. Его плечи тряслись, но он не издал ни звука — только слёзы текли по морщинистым щекам и падали на светлые макушки внуков. — Драко, — прошептал он в пространство. — Ты видел бы их, сын. Ты видел бы. Гермиона стояла рядом, не зная, что делать. Её собственные глаза защипало. Она смотрела на старого врага, который держал её детей, и чувствовала, как что-то внутри неё оттаивает. Не прощение — до прощения было ещё далеко. Но что-то другое. Усталость от ненависти. Потребность в том, чтобы у этих детей была семья. Даже если эта семья — бывший Пожиратель смерти в инвалидном кресле. Лили заворковала, ухватив Люциуса за палец. Скорпиус серьёзно рассматривал деда, будто запоминал каждую черту. — Она назвала её Нарциссой, — сказал Люциус тихо, почти шёпотом. — Мою внучку. В честь моей жены. — Она заслужила, — ответила Гермиона. — Ваша жена. Она… она была добра ко мне. В конце. Люциус кивнул. Слёзы всё ещё текли, но он больше не пытался их скрывать. — Вы останетесь? — спросил он, не глядя на неё — только на детей. — Я знаю, что не имею права просить. Я знаю, что сделал. Но я также знаю, что вы не можете вечно прятаться у Гринграссов. Министерство ищет вас. То, что случилось с Роном Уизли… они считают, что это вы убили его. Вам нужна защита. — Я не убивала Рона, — жёстко сказала Гермиона. — Я знаю. — Люциус поднял на неё глаза. В них не было лжи. — Я знаю, кто его убил. И я знаю, что тот человек мёртв. Но для Министерства это не имеет значения. Им нужен козёл отпущения. А вы — идеальная кандидатура. Беглая жена, сбежавшая с преступником, беременная от него, скрывающаяся от правосудия… — Я не скрываюсь. — Мисс Грейнджер. — Люциус почти улыбнулся. — Вы живёте в пансионе у Гринграссов под чужим именем. Это называется скрываться. Она замолчала. Он был прав. — Здесь, в Малфой-мэноре, вас никто не найдёт, — продолжил Люциус. — Старая магия, которая защищает поместье, сильнее любой аврорской ищейки. Ваши дети будут в безопасности. Вы будете в безопасности. А я… — он запнулся, посмотрел на внуков, прижал их чуть крепче. — А я наконец смогу быть дедом. Хотя бы немного. Пока ещё жив. Гермиона долго молчала. Смотрела на Люциуса, на детей, на портреты предков Малфоев на стенах — те смотрели на неё с высокомерием, но молчали. Даже они, кажется, понимали, что сейчас не время для войн чистокровных. — Хорошо, — сказала она наконец. — Мы останемся. Но с условиями. — Какими? — Вы не будете воспитывать их в традициях чистокровных. Никакой «чистоты крови», никакого превосходства. Они будут знать, что их мать — маглорождённая, и гордиться этим. Люциус помолчал секунду. Потом кивнул. — Договорились, — сказал он. — Я слишком стар для глупостей, мисс Грейнджер. Кровь — это кровь. Мои внуки — наполовину вы. И я… я принимаю это. Полностью. Он протянул ей руку — свободную, ту, которой не держал детей. Гермиона пожала её. Ладонь Люциуса была холодной, костлявой, но в рукопожатии чувствовалась сила — не та, надменная, которой он запугивал всех вокруг. Другая. Уцелевшая. Человеческая. — Добро пожаловать в семью, мисс Грейнджер, — сказал Люциус, и в его голосе впервые не было насмешки. Только усталое, выстраданное тепло. Скорпиус чихнул. Лили засмеялась. Люциус посмотрел на них и улыбнулся — впервые за много лет. В камине зажёгся огонь. Где-то наверху, в спальне, которую когда-то занимал Драко, домовики меняли постельное бельё, готовя комнату для новой хозяйки. Гермиона стояла посреди гостиной, смотрела на старого врага с её детьми на руках и чувствовала, как что-то тяжёлое, годами давившее на плечи, понемногу отпускает. Не прощение. Нет. Но, может быть, начало чего-то нового. Для неё. Для детей. Для этого проклятого дома, который наконец-то переставал быть местом пыток и становился домом. За окном падал снег. Февраль закутывал Малфой-мэнор в белое, как будто давая ему второй шанс. Люциус Малфой качал внуков и тихо напевал колыбельную — ту самую, которую когда-то пел маленькому Драко. Слёзы всё ещё текли по его щекам, но он больше не вытирал их. В первый раз за долгие годы он позволил себе плакать. И это не было слабостью.

***

Особняк Малфоев был огромен. Гермиона знала это ещё по тем временам, когда её приводили сюда насильно — с мешком на голове, с кляпом во рту, с дрожью в коленях, которая не прекращалась даже после того, как её оставляли одну в темноте. Сейчас она шла по коридорам сама. Без конвоя. Без страха. Ну, почти без страха. Каждый шаг давался с трудом. Здесь, на этой лестнице, её волокли вниз, когда она попыталась сбежать. Здесь, у этой стены, Драко впервые ударил её — не заклинанием, рукой, по щеке, потому что она отказалась называть его «хозяином». А здесь, в этой нише, она пряталась три часа, пока её искали, и сжимала в кулаке осколок разбитой вазы — единственное оружие. Воспоминания впивались в спину, как иглы. Но она шла. Портреты предков Малфоев висели по обе стороны длинного коридора. Старые, в массивных рамах, с лицами, которые смотрели на неё с высоты веков. Когда-то она боялась даже поднять на них глаза. Теперь она смотрела в ответ. — Грязнокровка, — прошипел кто-то слева. Толстый мужчина с бакенбардами и брезгливо поджатыми губами. — Какого Мерлина она здесь делает? — Тише, Абракс, — ответил портрет напротив. Худощавая женщина в тёмно-зелёном платье, с острым подбородком и холодными глазами. — Отец пригласил её. Видимо, есть причина. — Причина? — фыркнул первый. — Единственная причина, по которой грязнокровка может быть в этом доме, — это мыть полы. Или умирать в подвале. Гермиона остановилась. Медленно повернулась к портрету. Её лицо было спокойным, но в глазах загорелся тот самый огонь, который когда-то заставлял профессора Снейпа называть её «невыносимой всезнайкой». — Абракс Малфой, если не ошибаюсь? — сказала она тихо. — Дед Люциуса. Вы умерли в 1970-м. От драконьей оспы. Говорят, вы так долго кричали, что соседи вызывали авроров, думая, что кого-то пытают. Портрет побагровел. — Как ты смеешь… — Я смею, — перебила Гермиона, и в голосе её зазвенел металл. — Я — мать наследников этого дома. Я — та, кто дал Малфоям будущее, когда вы все сгнили в своих рамах. Так что если вы хотите оскорблять мать наследников — пожалуйста. Но тогда объясните вашим драгоценным предкам, почему род Малфоев прервётся, когда выжившие меня прогонят. В коридоре стало тихо. Абракс открыл рот, закрыл, снова открыл — и ничего не сказал. Женщина в зелёном усмехнулась. — Она права, Абракс. Угомонись. Грязнокровка или нет — она дала дому наследников. А ты дал только подагру. Гермиона пошла дальше. За спиной слышалось недовольное бормотание — кто-то возмущался, кто-то, наоборот, одобрительно цокал языком. Один портрет — пожилой дамы с папильотками — даже улыбнулся ей и кивнул. Она не останавливалась. Коридор петлял, ведя в восточное крыло — то, где когда-то были личные покои семьи. Здесь портретов было меньше, но каждое полотно помнило её. Гермиона чувствовала это кожей. Взгляды скользили по её фигуре, по лицу, по запястьям — проверяли, есть ли ещё следы от цепей? Следы остались. Белые, тонкие шрамы, которые никогда не исчезнут. Теперь она их не прятала. Она остановилась перед портретом Нарциссы. Нарцисса Малфой смотрела на неё со стены — в том самом платье, в котором её похоронили. Спокойная, красивая, с лёгкой улыбкой на губах. Не той, ледяной, которую Гермиона помнила по довоенным годам, а другой — тёплой, почти грустной. — Мисс Грейнджер, — голос Нарциссы был тихим, как шёпот листьев за окном. — Вы пришли. Гермиона замерла. В горле встал ком. — Миссис Малфой, — сказала она, и голос дрогнул. — Я… я не знала, что ваш портрет здесь. — Я попросила Люциуса повесить меня в восточном крыле, — Нарцисса склонила голову, рассматривая Гермиону. — Здесь тише. И ближе к тому месту, где Драко играл в детстве. Они молчали. Секунду. Другую. В коридоре было холодно, но Гермиона не замечала. — Я видела их, — сказала Нарцисса. — Внуков. Люциус прислал мне патронус на следующий же день. Скорпиус. Лили. — Она улыбнулась, и в её глазах блеснули слёзы — настоящие, портретные, которые могли видеть только живые. — Они прекрасны. Скорпиус — точная копия Драко в его возрасте. А Лили… у неё ваши глаза, мисс Грейнджер. Ваш взгляд. Упрямый. Гермиона не знала, что ответить. Она стояла перед портретом женщины, которая когда-то спасла ей жизнь в Малфой-мэноре — сказала Волдеморту, что Гарри мёртв, хотя знала, что это ложь. Женщины, которая потеряла мужа, потеряла сына, а теперь смотрела на внуков со стены. — Спасибо, — сказала Нарцисса. — Спасибо за внучку. И за внука. За то, что не дали роду умереть. За то, что… — она замолчала, подбирая слова. — За то, что простили нас. Хотя бы настолько, чтобы привести их сюда. — Я не простила, — тихо ответила Гермиона, и это было честно. — Но я устала ненавидеть. И ваши внуки заслуживают знать, откуда они. Хорошее и плохое. Всё. Нарцисса кивнула. Улыбка её стала мягче. — Этого достаточно, — сказала она. — Более чем. Она поднесла пальцы к губам — жест, который Гермиона помнила по Хогвартсу, когда Нарцисса приходила на родительские дни и желала сыну удачи перед квиддичем. Потом приложила ладонь к стеклу портрета — туда, где у живых было сердце. — Берегите их, — сказала Нарцисса. — И себя. — Постараюсь, — ответила Гермиона. Она пошла дальше. Коридор сворачивал вправо, и здесь, в самом конце, висел портрет, которого она боялась больше всего. Он был меньше других — не парадный, в простой деревянной раме, без гербов и вензелей. На нём был изображён молодой мужчина с серебряными волосами и серыми глазами, которые смотрели на мир с лёгкой насмешкой — даже на портрете, даже после смерти. Драко. Гермиона остановилась как вкопанная. Сердце пропустило удар, потом заколотилось так часто, что заболела грудь. — Грейнджер, — сказал портрет. Голос был его. Такой же — низкий, чуть хрипловатый, с той особенной интонацией, когда он произносил её фамилию не как оскорбление, а как… как ласку. — Драко, — выдохнула она. Слёзы хлынули сами. Она не пыталась их сдержать. Стояла посреди пустого коридора и плакала, глядя на портрет мужчины, которого похоронила полгода назад. Которого убила на своих глазах. Который исчез в облаке серебряной пыли, оставив её одну с двумя детьми внутри. На портрете Драко не двигался. Портреты волшебников не были живыми в полном смысле — только отражениями, срезами личности, магическими слепками. Но глаза его смотрели на неё с такой знакомой, такой родной тоской, что она шагнула вперёд и коснулась пальцами рамы. — Ты красивая, — сказал портрет. Она почти рассмелась сквозь слёзы. Даже мёртвый, даже в отражении, он оставался собой — говорил то, что она не просила, но от чего таяло внутри. — Ты видел их? — спросила она. — Скорпиуса? Лили? Портрет кивнул. — Люциус показал. Он приходит сюда каждый день. Приносит их, иногда по одному, иногда обоих, и садится в кресло напротив, чтобы я мог смотреть. — Голос портрета дрогнул. — Скорпиус похож на меня. Это пугает. — Почему? — Потому что я боюсь, что он вырастет таким же, как я. Высокомерным. Глупым. Жестоким. Гермиона покачала головой. — Он будет другим, — сказала она. — Я позабочусь. — Знаю, — портрет улыбнулся. Улыбка была кривой, грустной, но в ней сквозило что-то тёплое. — Потому что у него есть ты. А у меня не было никого, кроме матери. И мы оба знаем, что это значит. Она прижалась лбом к холодному стеклу. На портрете Драко поднял руку — и его ладонь легла напротив её лба, разделённая только тонкой гранью между живым миром и застывшим отражением. — Я скучаю по тебе, — прошептала она. — Каждую ночь. Каждое утро. Каждый раз, когда Лили улыбается, потому что она улыбается как ты. Когда Скорпиус смотрит на меня своими глазами — твоими глазами, — и я не могу дышать. — Я знаю, — повторил портрет. — Я тоже скучаю. Я скучаю по тому, как ты пахнешь — мятой и сном. По тому, как ты морщишь нос, когда злишься. По тому, как ты называешь меня «Малфой», когда хочешь завести, и «Драко», когда хочешь… другое. Она почти засмеялась. Почти. — Ты и мёртвый остаёшься невыносимым. — Я тренировался всю жизнь. Она отстранилась от портрета, вытерла слёзы тыльной стороной ладони. Портрет смотрел на неё — и в его серых глазах отражалось всё. Любовь, которую он не умел показывать при жизни. Боль, которую не мог высказать. И благодарность — бесконечная, тихая, за детей, которых он никогда не увидит живыми. — Обещай мне кое-что, — сказал портрет. — Что? — Не останавливайся. — Его голос стал твёрже. — Живи. Для них. Для себя. Когда-нибудь — может быть, не скоро, но когда-нибудь — найди того, кто сможет сделать тебя счастливой. По-настоящему. Не так, как я. — Я не хочу никого, — сказала она, и это было правдой. — Знаю. — Портрет усмехнулся. — Грейнджер, ты всегда была самой упрямой из всех, кого я знал. Но пообещай мне. Не ради меня. Ради себя. Она молчала долгую минуту. Потом кивкнула. — Обещаю. — Хорошо, — портрет Драко откинулся в кресле, которого на самом деле не было за стеклом, и закрыл глаза. — А теперь иди. Дети проснутся без тебя, а Люциус не справится с двумя сразу. Он старый. Гермиона улыбнулась сквозь слёзы. — Ты тоже, — сказала она. — Я всегда был старым, Грейнджер. Просто хорошо выглядел. Она отошла от портрета, но на полпути обернулась. — Драко? — М? — Ты был хорошим отцом, — сказала она. — Короткое время, но хорошим. Я расскажу им. Всё. И хорошее, и плохое. Они будут знать, кем ты был. Портрет молчал. Но уголки его губ дрогнули. — Не только плохое, — попросил он. — Расскажи им про кашу. Про цветы на столе. Про то, как я разговаривал с животом по утрам. — Расскажу, — пообещала она. — И про то, как я проиграл тебе в шахматы тридцать семь раз подряд. — Тридцать восемь. — Тридцать семь. Тридцать восьмую мы не доиграли. — Потому что ты опрокинул доску. — Потому что ты жульничала. — Малфой, я не жульничала. — Грейнджер, ты всегда жульничала. Она засмеялась — настоящим, чистым смехом, который не слышала сама от себя уже много месяцев. Смех эхом разнёсся по коридору, и портреты предков, которые до этого ворчали и перешёптывались, замолчали. Гермиона пошла обратно. К детям. К новой жизни в старом доме. За её спиной, в конце коридора, портрет Драко Малфоя улыбался ей вслед. И в его серых глазах, отражаясь, плясали солнечные зайчики — те самые, которые когда-то, в доме лесника, падали на пол между ними, когда они любили друг друга в последний раз. Он был мёртв. Но она всё ещё слышала его голос. В смехе Лили. В серьёзных глазах Скорпиуса. В каждом шорохе старого дома, который когда-то был тюрьмой, а теперь становился домом. Гермиона Грейнджер шла по коридору Малфой-мэнора и улыбалась. Впервые за долгое время — не через силу.