Калейдоскоп

В зеркале совсем не его лицо. Грим размазался, скрывая черты, глаза смотрят ошалело и дико. Уголки нарисованной улыбки вверх, уголки настоящего рта вниз, получается диссонанс, обычно так и хочется растянуть губы пальцами, чтобы начали совпадать. Но сейчас — нет. Сейчас он словно вынырнул из-под глубокой воды, впервые за долгое время вдохнул всей грудью, он занят тем, что привыкает к миру заново и заходящееся сердце постепенно успокаивается. Вот из туалетных кабинок тянет запахом мочи. Вот за крохотным окошком раздается шум улицы. Вот на кафеле нарисовано жирное сиреневое сердечко. Вот на полу грязные следы. Он глубоко вдыхает и опирается о холодные края раковины. Медленно наклоняется ближе к зеркалу, почти касаясь его носом. Отражение смотрит на него тем же диким взглядом, но оно чужое, как будто там, за тонкой прохладой стекла, стоит совсем другой человек. Человек с гордо посаженной головой. Человек, который не растягивает губы в улыбке, если этого не хочет. Человек, который только что защитил себя и который ничуть об этом не жалеет. Когда этот человек вдруг подмигивает ему, Артур отшатывается, судорожно зажимая ладонью рот. Человек издает тихий смешок и подается еще ближе, прижимает к стеклу ладони. — Ты хорошо справился, - говорит он, и голос его удивительно хорошо слышно, как будто никакой преграды между ними не существует. - Что там, для первого раза ты справился просто отлично! Для парня, который никогда ни в кого не стрелял, уложить троих и не оставить свидетелей, это прекрасный результат, этим можно гордиться. Артур чувствует, как к горлу подкатывает смех — не удержать, не справиться, это вечное чувство беспомощности, как некстати оно сейчас — и сгибается, затыкая себя, комкая, душа. Ему одновременно очень приятно слышать похвалу и страшно от того, что вот, теперь он точно окончательно псих, с не-психами не разговаривают галлюцинации. А таблетки у него почти кончились, да и не помогают они, если дошло до такого. — Ты смейся, - говорит его же голос — но интонации другие, мягче, теплее, одновременно глубже. - Ну же, кого тебе стесняться, меня? Подумай сам, это правда смешно. Как будто подавая пример, человек в зеркале смеется — и Артур теперь уже точно не может не присоединиться. Как полз тот, последний, похожий на молочно-бледного поросенка! Как изменилось его лицо, когда он понял, что все, он больше не король, его свергли и сейчас это он на коленях. Это не должно быть смешно, но Артур все равно смеется — пополам он сам и его болезнь, это похоже на сухие спазмы, и вторит ему человек из зеркала, похожий и не похожий на него самого. Когда приступ проходит — когда смех иссякает — Артур разгибается. Человек в зеркале смотрит на него теперь серьезно, но без отвращения, без жалости, как будто все происходящее совершенно нормально. Если это галлюцинация, то она, по крайней мере, дружелюбна. Артур решает, что такое сумасшествие ему даже нравится. Этот, по крайней мере, кажется неплохим. В Аркхэме были люди, которым так не везло. — Ты хорошо справился, - повторяет человек и Артур чувствует, как вместо смеха к горлу вдруг поднимаются слезы. Никто обычно не говорит ему, что он справляется. Зато стоит перестать справляться, все сразу готовы сказать, что он бесполезный неудачник. - Сейчас смоем грим, вымоем руки, куртку запахнем поплотнее — и можно идти домой, никто не узнает. Он наклоняется, подавая пример, открывает кран, подставляет ладони под шумящую воду, и Артур повторяет за ним. Долго трет лицо, как раз хорошо, вода смешивается со слезами, их совсем незаметно, потом скребет руки и запястья, зачем-то даже моет за ушами. Человек в зеркале смотрит на него без насмешки, с пониманием, и приглаживает волосы. Улыбается. Артуру нравится, каким расслабленным, каким уверенным он выглядит. Пожалуй, он хочет так же — оказывается, его лицо может быть вполне приятным. — Вот. Как с картинки, - человек оглядывает его, по-видимому остается доволен. - Теперь можно идти. Артуру, на самом деле, не очень хочется. Этот односторонний разговор сюрреалистический и завораживает, но куда важнее, что с ним говорят дружелюбно и спокойно. В том безумии, что царит в Готэме в последнее время, это почти позабытое удовольствие. Видя, что он мнется, человек в зеркале не раздражается, а тихо, с сочувствием даже, вздыхает. — Не бойся, никуда я не денусь. Придем домой и поговорим еще. У нас впереди еще столько дел, столько веселья, ты себе даже не представляешь! Артуру хочется на мгновение, чтобы стекла не было, чтобы этот незнакомец с его лицом мог сейчас пройти с ним по ночным промозглым улицам, подняться по лестнице в квартиру, чтобы он был рядом и чтобы его, пожалуй, можно было обнять. — Как тебя зовут? - спрашивает он, хотя точнее было бы или «кто ты» или «это у меня манифестирует шизофрения?», и человек в зеркале улыбается: — Джокер, - он кланяется, прижимая к сердцу ладонь и выбрасывая вторую руку в сторону театральным жестом, а потом машет Артуру, - Ты только поторопись, пока копы не нашли наших сегодняшних друзей. Артур вздрагивает — он почти забыл. Выходя, он оглядывается, но человека в зеркале уже нет, потому что нет и его отражения. Но отчего-то кажется, что будет, что теперь он здесь очень, очень надолго, и что грядут огромные перемены — и что они наверняка к лучшему.