Калейдоскоп

Кульминационный момент готэмского бунта — на площади, где безликая толпа в клоунских масках сначала смотрела на безумца, танцующего на крыше машины, а потом сама принялась танцевать. Музыкой им послужили вой сирен, треск пламени и собственные радостные крики. Светомузыкой отблески пожаров и сине-красные огни. Танцевали они, кто во что горазд, и это придавало происходящему завершенность, потому что какими бы ни были движения, у каждого они шли от сердца. Кто-то просто подпрыгивал. Кто-то заплясал так, как делают это в ночных клубах. Несколько пар внезапно закружились в диком вальсе, едва не сшибая других, а двое мужчин вдруг поклонились друг другу, подхватили друг друга под локти и принялись отстукивать каблуками традиционный ирландский мотив. В отдалении слышны были взрывы, хохот и звук бьющегося стекла. Перемазанный кровью безумец незамеченным слез с машины и побрел прочь, оставляя танцующую толпу позади. Город был велик и ждал его, слишком прекрасный, чтобы удовольствоваться всего одной сценой из калейдоскопа. Уже под утро его встретил друг. Испачканный в крови и копоти, он вышел навстречу прямо из разбитой витрины магазина, в одной руке сжимая бутылку, а в другой наполовину съеденную палку колбасы. У друга были всклокоченные волосы и вдохновенный вид. — Найдется сигарета? - спросил было он, но вдруг замолчал, вгляделся и коротко хохотнул: - Да ты же тот парень из телевизора! Безумец кивнул, одновременно и гордый, и настороженный, а друг протянул ему бутылку и расплылся в улыбке (зубы были кривые, но ему это шло): — Давай выпьем за эту ночь! Глоток обжег огнем, второй согрел до самых костей. Безумец рассмеялся — это было крепче, чем то, что он пил днем, и понравилось ему больше — запрокинул голову и закружился, раскинув руки. Всю ночь он встречал мертвецов, огонь и веселящихся людей, и от этого тоже шумело в висках, хотелось смеяться, и смеяться, и смеяться. Друг поймал его за руку, притянул ближе, зашептал в самое ухо, горячо и пьяно: — Светает, пойдем, у меня комната неподалеку, тебя будут искать... Безумец кивнул снова и последовал за ним, не выпуская бутылки. Он знал, что стоит взойти солнцу, и ночной праздник кончится, оставив тошноту и головную боль. Но — не только их. Еще и знание, что постоять за себя возможно. Друг жил в бедном районе, в маленькой, явно съемной, квартирке. Был здесь никому не нужный письменный стол, высокий шкаф с отвисающей дверцей, разворошенная кровать, плакаты с голыми женщинами на стенах. На подоконнике чах одинокий фикус, там же стояла пепельница, полная окурков. Друг пропустил его вперед, закрыл дверь, повозившись с замком. Махнул рукой — там кухня, там ванная, разберешься — ухнул спиной в постель, откусил от колбасы, которую ответственно донес из самого магазина. Безумец ушел в ванную, долго плескался там и еще дольше смотрел на свое обнаженное лицо — хотелось прикрыться, достать грим, растянуть улыбку пальцами, казалось странным, что он много лет жил именно так. Когда он вернулся в комнату — в одних штанах, потому что все остальное было слишком грязным — друг уже спал, уткнувшись лицом в подушку и пряча голову за локтем. Безумец лег рядом с ним, даже не подумав искать другую кровать, помедлив, снял штаны, оставшись в трусах. Лег на бок, отвернувшись от друга и засунув под щеку ладонь. Уснул он быстро, не проснулся даже когда друг во сне его обнял. Впервые за очень, очень долгое время спал он глубоко, спокойно и без сновидений.