Морозом по коже

— Самая романтичная и красивая звездочка Голливуда… Эмма! Встречайте! После этой фразы, за которой последовали тонны рукоплесканий в честь молодой яркой звезды, мозг Эммы отключился, а сама актриса отдалась моменту без остатка. Крича и отрываясь по полной, она радовалась своей второй награде, смущённо лепетала благодарности на комплименты и вообще делала всё, что раздражало Дэвида. Тот весь вечер сидел как на иголках, бросал на Эмму колючие взгляды, кривил тонкие губы в язвительной злой усмешке. Первая ошибка Эммы была в том, что она вовремя не среагировала на это. Отдавшись приятному вечеру полностью, она упустила точку невозврата, после которой «вихрь по имени Дэвид Тарино» превратился в «торнадо», способное снести маленькую слабую актрисочку в долю секунд. А вторая — в том, что она выбрала неправильную тактику для её ликвидации. Мурлыча, она подошла к Дэвиду, когда они остались наедине на закрытой парковке, сбежав от празднующей элиты. — Почему ты такой бука? — ласково улыбнулась она, поднося руку к его лицу, но Дэвид не дал ей коснуться своей щеки, отпрянув. Не дал коснуться — это очень тревожный звоночек. На душе у Эммы стало неспокойно, и улыбка резко сползла с лица. Девушка непонимающе заморгала, в максимально короткие сроки пытаясь переиграть в голове весь вечер. Что она такого могла совершить, чтобы Дэвид так злился? И не кричал, бесновался, как он это обычно любил, а молча. В тишине, со своими демонами в голове… Стало страшно, не по себе. Горло сдавило, стало тяжело дышать. — Дэвид… Я не по… — Садись, — сухо и по-деловому приказал Дэвид. Не успела девушка и глазом моргнуть, как Тарино оказался внутри комфортабельного салона дорогой премиум-класса машины. Он посмотрел на неё так, словно спрашивал: «Мне встать и усадить тебя самому, но не факт, что тебе поздоровится, или сама без лишней шумихи сядешь?» От этого молчаливого приказа стало как-то дурно. У Эммы впервые за долгое время задрожали коленки перед Тарино. Мужчина мог ругать её, порой переходил границу, сжимая запястья чуть сильнее, чем того требовало, от чего оставались синяки, но — честное слово — лучше бы он кричал, полосуя её слух своим командным бархатным голосом, говоря ей в лицо гадости. Так было бы проще понять, что он имеет ввиду. А сейчас — пугала неизвестность. Будто прыгаешь в прорубь, где не видно дна, а ты ко всему в придачу и плавать толком не умеешь. Девушка села в машину. Половину дороги они ехали в гробовой, нет, даже не так — мёртвой, пронзительно холодной и звенящей, как стекло, тишине. Градус был ниже допустимого между любящей парой, так что у Эммы плечи покрылись мурашками. — В чем дело? — наконец собравшись с духом, спросила девушка, чувствуя, как внутри разгорается пламя, способное сжечь, спалить нахер её внутренности. Но никак не согреть. Сердце словно превратилось в лёд, проткнутый стрелой бесчувствия рядом сидящего мужчины. — В чем дело? — иронично усмехнулся он, не удостоив её взгляда. Его лицо скривилось, как будто он съел кислую пилюлю. — Действительно, в чем дело, Эмма? — он как змея плевался ядом, он как кобра источал его везде. Во всем. Во взгляде, ядовитом и злом, в словах — хлестких, как тысячу пощечин, слитых воедино. Но она так сильно его любила, что готова была окунуться в него — в этот жгучий и кипящий яд, готова была отравлять им свою тихую и размеренную жизнь, вгоняя в неё страсть. Дикую, неудержимую… Испепеляющую. — Я не понимаю… — пропищала Эмма, чувствуя себя полной идиоткой на плахе перед хищником. — Твоё платье, — неожиданно Дэвид обернулся на неё. — Откуда оно? Только не смей мне врать, Эмма, я это почувствую. — Оно… — Эмма как-то неуверенно заерзала на сидении, вдруг осознав, что, а точнее кто стал причиной ревности Тарино: Джино Габардини. Этот жест не остался без внимания Дэвида. Тот лишь сильнее прищурился. Эмма отвернулась, не выдержав этого скоблящего, дотошного взгляда, прожигающего в ней дыру. И в этот самый момент на смену страху пришло негодование. Потом злость. Столкнувшись с яростью, эти первобытные стихийные чувства захлестнули с головой. Они вернули девушке лицо, которое Дэвид полчаса назад так смачно уничтожил одним своим презрительным взглядом. — Ты дурак, — облегчённо выдохнула Эмма, стараясь говорить как можно мягче, чтобы не задеть чувства любимого ревнивца. Он как мина, чуть что, неверное движение, и — рванет к чертям собачьим. — Джино — мой хороший приятель, он выручил меня с этим платьем… Машина резко остановилась. От неожиданного торможения Эмму спас ремень безопасности, но сердце — как проклятое — врезалось в ребра и на секунду будто замерло, застыв в движении. Что этот нахал себе позволяет?!. — С катушек слетел?! Дэвид, очнись! — закричала Эмма. Тарино со скрипом сжал зубы. Пальцы добела впились в руль. Мужчина не мог толком соображать, когда рядом — в столь очевидной близости — находился объект его бесконечной ревности и вожделения. Та, от запаха которой он сходил с ума; та, чьё имя клеймом отпечаталось в сердце. Он мог бы бесконечно долго говорить, какой резонанс эта молодая нахальная актриса принесла в его строгую, выверенную до деталей жизнь. Дэвид мог тысячу раз повторять, как сильно любит её, но не вслух. Разумеется, он не доставит ей такого удовольствия. Особенно сейчас, когда от злости он готов рвать и метать. Весь вечер в голове стояли мерзкие картинки с участием Эммы и её бывшего. Как Габардини — плутливый итальяшка — вскользь дотрагивается до её оголенного плеча, касаясь бархатной, самой нежной и вкусно пахнущей кожи в мире, на которую имеет право только Дэвид. Как неожиданно Эмма улыбается ему, потягиваясь к нему на носочках, как она любила это делать с ним — с Тарино, чтобы мазнуть губами по губам этого плута — Джино… И множество этих мерзких, слизких изображений с такой яркостью и чёткостью рождались в голове, что тянуло убивать. Сдерживало только то, что они были на публичном мероприятии, на виду у многих и что Энтони был под рукой, немного разгоняя от него мрачные мысли… А сейчас — когда они одни, когда он резко сменил холодную тактику «игнора» на… На что, собственно? Он ведь сейчас как обычно раздражённо выплевывает на неё поток этой несуразной брани… Стоп, несуразной? Разумеется, его ревность небеспочвенна. Не так ли? Платье… Это мерзкое платье хотелось сжечь вместе с самим Габардини, будь он и его модный дом прокляты миллион раз! Ничего, у Тарино есть кое-какие связи в модном мире, он найдёт способ навредить этому засранцу, который стал слишком много на себя брать. Пусть знает, что положить глаз на его любимую звёздочку… Нет, даже подумать об его Эмме, как о своей, — немыслимо и карается по всей строгости закона. — Он твой бывший любовник и мне не нравится одна мысль, что ты виделась с ним за моей спиной, — один Бог знает, каких усилий стоило Дэвиду не наброситься на Эмму и не придушить её. — Ты мало того что пошла к нему за этим чёртовым платьем, хотя попроси меня, я нашёл бы для тебя в сто раз лучше… Ты не сказала мне об этом! Как ты посмела, Эмма? И вот Дэвид был готов выплеснуть самое противное обвинение, о котором боялся всерьёз подумать, даже на секунду представить, ведь тогда что-то надломилось бы в нем: — Может, ты занималась с ним ещё чем-нибудь более интересным, чем примеркой платья? Он пальцами больно сжал её подбородок, заставляя смотреть себе в глаза, на дне которых плескалось что-то тёмное. От его взгляда прошибал озноб, но вот только Эмма уже давно не боится скандалов с ним. Она боится потерять Дэвида, а уж его ревность она как-нибудь переживёт. — Извини, что не поставила тебя в известность. Этого больше не повторится, — спокойно произнесла девушка, мягко поглаживая руку мужчины. Дэвид раздражённо цокнул языком на это, но не отстранился. — Посмотри мне в глаза, Дэвид, — попросила Эмма, — что ты там видишь? Дэвид нахмурился. Чего она — эта взбалмошная женщина от него добивается? Он в эти игры больше не играет и не желает. Баста! Эмма воспользовалась коротким моментом, когда мужчина замешкался перед тем, как вылить на неё новую порцию отборного абсурда, и приложила его большую горячую ладонь к своей груди, стянутой корсетом. Дэвид насмешливо приподнял брови. Эта чудачка всерьёз думала развести его злость сексом? Если да, то она полная идиотка, потому что на Тарино такие штучки не действуют. — Чувствуешь, как быстро бьётся моё сердце? — неожиданно спросила Эмма, пододвигаясь к Дэвиду поближе, и на глаза навернулись предательские слезы. — Это ты заставляешь его так биться. Ты, Дэвид, и больше никто. Потому что я очень сильно люблю тебя. Только тебя одного, дурачок. Тарино замер. Он почувствовал, как под ладонью бьётся чужое сердце, словно вот-вот вылетит из груди и окажется на ладони. Такое горячее и переполненное любовью… Любовью? Любовью к нему? Дэвид поднял растерянный взгляд на Эмму. Ему не нашлось, что сказать ей. И это сердце под ладонью… И эти слезы, которые она держала в себе, чтобы не казаться маленькой слабой девчонкой… Всё это поставило режиссёра на колени. Он сдался, признав свое поражение. Тарино понял, что он просто ревнивый идиот. — Извини меня. Иди ко мне, моя маленькая малышка, — горячо прошептал он, прижимая к себе Эмму и зарываясь пальцами в её волосы. Было неправильным ревновать того единственного человека, который так незабвенно радуется тебе, целует в губы, когда никого нет рядом и когда выпадет момент… Того, кто нежно обнимает и дарит своим присутствием спокойствие, радость, умиротворение и одновременно с тем разжигая в груди страсть. Того, кто как фейверк, украшает твою жизнь разными цветами, заставляет её искриться… того, кто не даёт одному погрузиться в холодную одинокую холостяцкую постель. Того, кто согревает теплом своего тела. «Я люблю тебя, Эмма». Пока не вслух, но завтра точно.