За тебя

— Ты, все-таки, пришел, — Хоакин констатирует, прикладываясь к стакану с виски. Не смотрит на него, не хочет смотреть. — Я же пригласил тебя, Хоак, как я мог не придти, — у Хита улыбка дьявольская, ассиметричная, харизмой безмолвной веет. У Хоакина от нее всегда мурашки бежали по загривку, а сейчас тем более. Еще в руках тремор. Как подросток, ей богу. — Ну что, расскажешь как жизнь, съемки? У Хоакина вырывается сдавленный, глухой смешок, горечь оставляя на языке. А может это и не смех вовсе, а всхлип — надрывный, нервный, почти истерический. Тот, что положен Джокеру, точно не Фениксу. Тот, что пугает грядущей неотвратимой шизофренией, что даже не на горизонте, а вот тут — на кончиках пальцев. Хит смотрит внимательно, с усмешкой, залегшей в уголках губ, с пониманием. Мерзавец. Будто бы видит, что у Хоакина крыша протекает по всем фронтам. Конечно видит, знает. Масштабы оценивает. — Будто бы ты не знаешь, — собственный голос заставляет поморщиться — хриплый, режущий, будто бы скрежет камня о камень. — Знаю, но я вежливый, — делает глоток виски, забирая стакан у Хоакина, игнорирует возмущенный взгляд. Как всегда. — Так что, расскажешь, или будем сидеть тут как… — Я скучаю по тебе, — обрывает на полуслове, взглядом больным, отчаянным до одури пронзая насквозь внезапно растерявшегося Хита, замершего с поднесенным ко рту граненным стаканом. — Я каждый день, блять, скучаю, понимаешь? Молчит. — Я на чертовых съемках подыхаю, Хит. Хоакину наорать на него хочется, за грудки и в стену толкнуть, вытрясти хоть какой-то ответ. Понять, что ему делать дальше. Когда это кончится все. — Что мне делать, Леджер? Ты ведь всегда ответ знаешь. — Но не сейчас, Хоак, — его улыбка вдруг больше совсем не дьявольская, явственно бравадой отдает, только попыткой, а не настоящей. Поза совершенно не такая привычно уверенная, и в глазах темнеющее отчаянье. — У меня нет ответа. — Действительно. Чего я ждал… — Фениксу хочется разнести все доме, превратить мебель в щепки, а бутылки дорогого алкоголя в яркие осколки, каждую мелочь расколотить, выпустить все наружу. — Иногда я даже забываю, что ты просто плод моего больного воображения. Просто хренова шиза. Хоакин поворачивается к нему и смотрит с полуулыбкой, наблюдает с интересом болезненным, отдающим мазохизмом в последней стадии, замечая детали, которые так хорошо помнит, которые наизусть выучил, вызубрил, как отличник любимый предмет в школе. Как его пальцы сжимают стакан до побелевших костяшек, как желваки ходят по скулам, подрагивает нижняя губа. Как будто Хит настоящий, как будто он внезапным и чудесным образом вернулся. Будто бы он снова живой, реальный. — Иногда мне хочется верить, что это ты живой. Что ты со мной снова. На секунду чудится, будто Хиту эти слова причиняют боль самую настоящую. Жестокая игра подсознания? Иногда Хоакину хочется, чтобы Хит был настоящим. Чтобы его щетина также колола губы после шутливых поцелуев в щеку, а прикосновения были теплыми, реальными. Чтобы глаза блестели от собственных эмоций, а не проекций Хоакина на его образ. Чтобы обнять так, что ребра заболят и ощутить то самое спокойствие, которого не было слишком давно. —А вдруг я призрак, Хоак, совсем как Патрик Суэйзи. Вернулся, чтобы помочь тебе не сбрендить без меня на этой грешной земле. У него улыбка дрожит едва заметно, а грудь вздымается тяжело от дыхания неровного. — Тогда, ты с задачей не справляешься, Хит. Он смеётся тихо, бархатно, Хоакин всегда любил слушать его смех. Никто не умел смеяться, как он: заразительно, красиво, на Хита смотреть хотелось, рот раскрыв, всем в районе нескольких метров. — Да, чего можно ждать от человека, который сам поехал крышей, — Леджер взгляд поднимает, губу закусывает, будто бы готовясь что-то сказать. Важно, Хоакин видит четко. — Знаешь, я думаю, что любил тебя. Люблю. — Знаю. С тех пор, как ты тогда в стельку пьяный после премьеры целоваться полез. Хоакин головой качает, фыркает, а внутри все равно жуткой болью отдается воспоминание расплывчатое, мутное. Он бы сейчас все отдал, чтобы вот так напиться вместе, чтобы по-настоящему. И поцеловать под прикрытием спирта. Чтобы как подросток. И с Хитом. — Я бы ответил, Хоак. Но ты сбежал. Ещё и свой жуткий белый пиджак забыл. — Я даже его и не помню… — Феникс хмурится, пропускает момент, когда у Хита улыбка с губ пропадает медленно, когда в глаз появляется что-то решительное и мрачное. — Нам пора прекращать. Хоакин вздрагивает всем телом, дышать становится трудно. «Прекращать что?» — спросить хочется, но знает ведь прекрасно. Поэтому потянуть время кажется необходимым, слишком больно это будет. Терять Хита ещё раз. Жуткая штука — быть вечным шизофреником не кажется пугающим или неправильным, а принять тот факт, что Леджера снова не будет в его жизни — вызывает панику отчаянную. — Почему? — у Хоакина голос надломленный, сухой, как кора старого дерева. — Пора отпускать друг друга, — Хит тянет к нему ладонь неуверенно, будто бы боясь коснуться. — Только не смей сходить с ума, Хоак. Я тебе этого не прощу. Феникс жмурится. Его голос эхом отдается в сознании, а пустой стакан виски на столе режет взгляд. Снова один. Без призраков прошлого. Ровно в день завершения съёмок. Так символично. Он убирает стакан в шкаф и зачем-то листает старые фото, ища только одно. Хит не ошибся. Пиджак и правда был жуткий.