Грехами уст своих

Нечестивый уловляется грехами уст своих; но праведник выйдет из беды (Притч. 13:13).

Все началось в тот вечер, когда над Лондоном плыла желтая луна. Любопытно заглядывала в окна, провожала взглядом гуляющие парочки под фонарями на Беркли-сквер. Это был вечер, когда ангел и демон праздновали в Ритце свой триумф над святым и грешным, над непостижимым шеститысячелетним планом, над всеми законами мироздания. Праздновали свою свободу. Кроули помнит, как они смеялись до боли в скулах, как чуть не вывалились танцевать под какой-то медленный вальс — вовремя одумались, — как под непроницаемым взглядом хорошо вышколенного официанта заказывали одну бутылку за другой. Как потом вдыхали прохладный воздух с уже ощутимо осенним сладковатым запахом мокрых листьев. Как оказались в апартаментах в Мэйфейр — не сговариваясь и не задумываясь, будто ноги сами принесли туда обоих. Какие теплые были у ангела ладони и губы. Кроули помнит, как задыхался от счастья, стискивая в объятиях податливое тело под собой, как выцеловывал ключицы и плечи, и снова губы, и скулы, и всего, всего Азирафеля хотел обхватить, окутать собой, обвить и держать вечность: никому не отдам, моё, моё, моё. Как от одного стона над ухом был готов умереть прямо здесь, в эту секунду — ведь ничего прекраснее в мире ему уже не услышать, — и в то же время хотел жить, хотел так яростно и страстно, как не случалось прежде никогда. Ведь сама жизнь, сам свет Вселенной был в этот миг в руках. Его не нужно было присваивать, брать: он отдавался добровольно, самозабвенно — цепляясь за плечи, запрокидывая голову, подставляя уязвимое горло, глядя из-под ресниц с неземным обожанием, — и оставалось только принимать этот сумасшедший в своей щедрости дар, принимать без слов и владеть им. Не стремиться, не достигать, не доказывать. Просто быть. В этом моменте, в сияющем коконе любви, окутавшем двоих вне пространства и времени. И когда после всего этого они прижимались друг к другу, дрожа, встрепанные и мокрые, смеющиеся, такие простые и земные; когда Кроули рисовал пальцами дорожки на щеках Азирафеля, а тот восхищенно дышал ему то в плечо, то в лицо… тогда-то и раздался гром. Кроули помнит, как их, прямо в ворохе черных простыней, рвануло вниз и вглубь, куда-то сквозь ткань реальности, с треском разошедшуюся зияющей прорехой. Он помнит, чем была наполнена беззвездная ледяная темнота, сквозь которую они падали неизмеримое, бесконечное количество времени: удушающей вонью паленых перьев. Он помнит, как страшно кричал ангел, корчась в его объятиях. Как собственный рот не мог издать ни звука, а руки не шевелились, застыли камнем вокруг плеч и спины дорогого, любимого существа. И как потом все закончилось.