Грехами уст своих

Потом он обнаружил их обоих в тесной комнатке, напоминавшей тюремный карцер. Из похожего: голые стены и пол то ли из шершавого камня, то ли из обыкновенного бетона; промозглый холод; ни единого окна, и тяжелая железная дверь, плохо покрашенная грязно-зеленой краской. Из непохожего: карцер должен быть одиночной камерой — а здесь вдоль стен было целых две лежанки. Жестких и холодных, как и все в этом месте. Как и должно быть на этом круге Преисподней. Первое, что сделал Кроули, собрав остаток сил — это сотворил им обоим какое-то подобие одежды. Сил, впрочем, хватило только на две черных робы, навроде той, что была выдана ему самому шесть тысяч лет назад. До того, как человечество изобрело более изысканные покрои. С этой мыслью он отключился снова — прямо на полу, возле своего ангела, который так и не приходил в сознание. Спасибо, что лежал к нему лицом. Ноздри успели дернуться от чертовски знакомого запаха крови — и он не хотел видеть, что сейчас у Азирафеля между лопаток. Он и сам знал это слишком хорошо. А когда Кроули очнулся в следующий раз, Азирафеля уже не было рядом. Кроули вскинулся — но увидел, что тот всего лишь в паре шагов поодаль. Сидит, ссутулившись, на краешке скамьи, призванной быть постелью. Босые ноги — на уровне лица Кроули, на полу, одна ступня поверх другой. — Холодно, — вместо приветствия проговорил Азирафель бесцветно, глядя в точку. — Разве здесь не должно быть… ну, кипящих котлов, раскаленных сковородок, всего вот этого?.. Кроули вдруг ярко осознал, что отдал бы что угодно — лишь бы не слышать больше от Азирафеля этого мертвого, тусклого голоса, этого безразличного тона. Но что он мог сделать? Что мог отдать сейчас, когда у него ровным счетом ничего и не было? Что ж. По крайней мере, объяснять, что именно произошло и где они находятся, не придётся. — Котлы и пламя на другом круге, — объяснил он хрипло, прочищая горло. И завозился, поднимаясь. Если уж у него болит все тело, как будто его колотили палками несколько часов кряду — то каково же пришлось бедному ангелу?.. — Можем сходить туда погреться, если хочешь, — предложил он тихо, усаживаясь на лежанку рядом с Азирафелем. И приобнимая за талию — осторожно, чтобы не задеть верх спины. — Не можем, — отозвался Азирафель так же глухо, не делая ни единого движения навстречу. Но и не отталкивая, в чем был огромный плюс. — Дверь заперта. Я пробовал. — Так они просто не знают, что мы уже очнулись! — Кроули уверенно вскочил на ноги (так можно было бы назвать это движение, если бы не страдальческие гримасы и хромота). — Мы сейчас постучим, и нам откроют! Не откладывая дела в долгий ящик, Кроули принялся долбить в дверь кулаком. Сперва молча — но единственным результатом были хлопья отслаивающейся краски, прилипшие к ребру ладони, — потом с криками «эй, кто-нибудь», потом с задействованием обоих кулаков и нецензурной брани. Потом постучал ногой, потом взялся таранить дверь плечом, шипя от боли. На этом моменте Азирафель издал слабый звук и поднял руку, останавливая его. — Бесполезно, Кроули. И не нужно. Не могу сказать, что хочу сейчас кого-то видеть. — Даже меня? — шутка для разрядки атмосферы слетела с языка так привычно, что даже задумываться не пришлось над нужной степенью игривости тона. И только обернувшись к Азирафелю, Кроули понял, что именно сейчас в этой шутке может вовсе не быть ничего смешного. И сердце пропустило удар. Азирафель оглядел его без улыбки. Помедлил, и все же ответил: — Кроме тебя. Пожалуй. Глупое человеческое сердце, казалось, облегчённо перевело дух. И забилось снова в привычном темпе. Кроули беззвучно усмехнулся и сделал несколько шагов, усаживаясь обратно, снова обвивая ангела рукой. — Тогда просто подождем. Нужно отдохнуть, восстановить силы. Рано или поздно нас выпустят. Вряд ли нас хотели бы просто запереть здесь на веки вечные. Ведь тогда не было бы никакого смысла… — он замялся, обвел взглядом усталую фигуру Азирафеля, невольно задержался на спине, — во всем этом вот. Он заметил, как окаменели мышцы под его ладонью. В следующую секунду Азирафель медленно выпрямился, все так же глядя в пространство перед собой. — А в противном случае, ты считаешь, смысл есть? — заговорил он вкрадчиво, тихим ледяным голосом, от которого у Кроули прошли мурашки вдоль позвоночника. — Считаешь, все правильно и справедливо? Наверняка мне стоило самому предвидеть все это, не так ли? Да блядь… — он хватил кулаком по лежанке, поморщившись от боли, но не издав ни одного лишнего звука. — Падений не было уже несколько тысяч лет! Две, или две с половиной… никто не считал. И все это время они наблюдали за ангельским воинством, и за ёбаные две тысячи лет смогли найти один-единственный, самый страшный и отвратительный проступок, достойный такого наказания! Обыкновенный, мать его, трах, которым занимаются смертные во всем мире каждую секунду, и никого вообще не колышет, как они это делают и с кем! Кроули слушал и не верил своим ушам. Услышать такие слова от Азирафеля… это было равносильно тому, чтобы небо сменило свой цвет с синего на зелёный в оранжевую крапинку, равносильно тому, чтобы вода потекла вверх, а трава принялась расти вниз сквозь почву к центру Земли. А Азирафель вдруг резко поднялся, отворачиваясь к стене. Покачнулся — и Кроули рефлекторно подхватил его под локоть, — но быстро выровнялся. И с неожиданной для его плачевного состояния силой вдруг впечатал в стену кулак. По полу брызнула бетонная крошка. — Суки. Суки, суки, ёбаные ублюдки. Ненавижу, ненавижу, ненавижу… — повторял он как заведённый, бесстрастным тоном, раз за разом круша голыми руками стену. Бетон уже расцветился темными пятнами, а костяшки пальцев — красным. Кроули стало жутко. — Тише, — то ли прошептал, то ли прошипел он, оказываясь у Азирафеля за спиной. Поймал его локти, сжал, удерживая — хотя и понимал, что с этой новой и страшной силой, выплеснувшейся наружу, совладать не сможет: если Азирафель захочет, он вырвется в два счета. Но как ни странно, сработало. Тот застыл, будто в оцепенении, и перестал калечить себя. — Тише-тише-тише. Все будет в порядке. Мы прорвемся, правда. Мы ведь и не из такого выпутывались, — принялся уговаривать Кроули вполголоса, обнадеженный успехом. И придвинулся ближе, кладя подбородок ему на плечо. — Я здесь. С тобой. На последней фразе Азирафель издал невнятный звук — то ли всхлип, то ли хмыканье, — и опустил руки, поник головой. Кроули помолчал, тяжело дыша. И наконец выговорил — хоть с трудом, но настолько проникновенно и искренне, насколько был способен: — Мне так жаль, ангел. Азирафель обернулся молниеносно, и Кроули не отпрянул только потому, что не успел. В один миг на него уставилось лицо на неестественно вывернутой шее. Лицо со сплошными белками вместо глаз и с раззявленной пастью, полной мелких и острых, как иголки, зубов в два ряда. К счастью, тоже всего лишь на миг. В следующую секунду это уже вновь был Азирафель. Его Азирафель. Только смертельно бледный, и полный такой неприкрытой ярости, что она, казалось, трещала в воздухе электрическими разрядами. — Не смей называть меня так, Кроули, — выдавил он и снова отвернулся к стене. — Никогда больше не смей.