Грехами уст своих

Кроули стоит на железном помосте, обрамленном перилами. Над головой — бетонный потолок в трещинах штукатурки, да пара лампочек без плафона. Одна из них периодически подмигивает, устало и тускло — ни дать ни взять, старая шлюха в бесплодных попытках заарканить хоть одного клиента за ночь. У Кроули связаны руки. Скованы за спиной чем-то одновременно ледяным и обжигающим кожу: здесь явно поработало сильное колдовство, раз уж способности Кроули не дают сопротивляться ему даже настолько, чтобы пошевелить запястьями. За спиной по обе стороны — два третьесортных демона, из тех, которых здесь никто не считает. Зато впереди, в пяти или шести шагах — тот, кого Кроули узнал бы, даже если бы ему вздумали завязать глаза. Узнал по первому же звуку голоса. — Здравствуй, Кроули, — Азирафель улыбается так, будто ждал его с букетом на набережной в парке Сент-Джеймс. А не здесь. Не в этом глухом, голом бункере, где из всей обстановки только… — Это то, о чем я думаю? — не тратя сил на приветствие, кивает Кроули вперёд. За спину Азирафеля, в ту единственную сторону, где помост не огорожен. Где под его железным берегом — такой же железный резервуар: то ли бак, то ли бассейн, десяток футов в поперечнике или чуть больше. — Святая вода, — кивает Азирафель одобрительно. — Мы организовали оптовую поставку из Рая. Этого количества хватит надолго. — Надолго? То есть вся эта затея не специально ради меня? — Кроули приподнимает бровь. Из гортани рвется сухой прерывистый смешок. — Какая жалость. Кстати, раньше Вельзевул была уверена, что святой водой меня не взять… помнится, мы с одним ангелом хорошо постарались для этого. Кто ей рассказал? Ты? — Разумеется. И да, ради тебя одного организовывать все это было бы глупо. Скажу тебе больше, ты даже не первый. Далеко не первый, о чем наверняка не знаешь… ты ведь никогда не интересовался внутренними делами организации. В последнее время мы практикуем чистку рядов. Наши дела идут хорошо, и грешные души поступают в наше распоряжение регулярно — это значит, что сила наших бойцов растет. Нам уже не нужно цепляться за каждого. Мы избавляемся от всех, кто мешает двигаться вперёд, кто представляет опасность, или просто недостаточно подходит для наших проектов. Поздравляю, Кроули, ты входишь во все три категории. Он снова улыбается, разводя руками. Но не так, как Гавриил, который за голливудским зубоскальством прячет беспомощное желание нравиться всем, всегда быть в центре внимания и идеально соответствовать своей роли. Азирафелю не нужно пытаться ничему соответствовать. И, похоже, он действительно искренне рад тому, что устроил. Тому, что сейчас произойдет. — Впрочем, прежнего пафоса больше не будет. Никакого специально оборудованного зала с винтажной ванной, никаких зрителей. Это не показательная казнь. Это чистка. Без тебя будет проще. И, подозреваю, тебе самому будет проще без себя. Поэтому приступим. Выражение его лица сменяется на деловитое. Он обводит взглядом помещение, словно всё-таки ищет несуществующую публику. — Твое последнее желание, демон Кроули, — голос звучит требовательно и сухо. Надо же. Даже такая роскошь. Вероятно, сам Азирафель настоял, чтобы все было по правилам — и формально процедура выглядела без сучка без задоринки. Формальности важны для Азирафеля — даже теперь, когда он метит в лорды Преисподней. А ведь он добьется своего, мелькает в голове у Кроули. Он, который не знает жалости и участия. Даже Хастур со смертью Лигура выкрикнул в отчаянии: за что, он ведь ничего тебе не сделал. Даже Вельзевул судила его, Кроули, в том числе как предателя, пошедшего на убийство товарища. Азирафель лишен подобных чувств. Он не остановится ни перед чем. Всеми правдами и неправдами свергнет Вельзевул и станет Повелителем Тьмы. Что будет тогда? А будет пиздец, подсказывает внутренний голос. На Небесах нет никого, кто сможет противостоять ему. Чем больше зла посеет в мире демон Азирафель, тем больше грешников отправятся в Преисподнюю, а чем больше людских душ попадет в его власть, тем сильнее станет его войско. Его не удержит ничто. Четыре всадника прокатятся по планете без всякого Апокалипсиса. Человечество будет втоптано в пыль. Мир будет разрушен. Тот хрупкий и трогательный мир, прекрасный в своем несовершенстве, что Кроули и Азирафель спасали вдвоем, жертвуя собой — но храня друг друга и свои мечты. Во имя прежнего Азирафеля и всего, во что он верил. — Я хочу обнять тебя. В последний раз, — Кроули выговаривает это твердо, спокойно, без запинки. Так, будто давным-давно готовил ответ на этот вопрос. И, кажется, Азирафель впечатлён. Он поводит бровями, на миг задумывается, касаясь подбородка. Но лишь на миг. А потом щелкает пальцами, и Кроули перестает ощущать ледяной жар вокруг запястьев. Высвобождает кисти, подносит их к лицу, разминая. Смотрит на Азирафеля. Тот отвечает ему нечитаемым взглядом — и наконец медленно приглашающе разводит руки в стороны, делая шаг навстречу. Но этого не нужно. Кроули сам устремляется к нему, срывается с места прежде, чем конвоиры успевают даже повести глазом. Вкладывает в этот рывок все мыслимые и немыслимые силы — которые все равно ему больше никогда не понадобятся. Во имя всего, что важно на этом свете. За утренние газеты и булочки с корицей, за дурацкие мелодрамы в кино и рождественские распродажи, за детский смех, и белое сухое вино, и закаты с высоты апартаментов в Мэйфейр, и книжные аукционы — и за право каждому разумному существу на Земле выбирать, кем и чем быть, за бесконечное многообразие жизни. За все, что любил Азирафель, и за что не страшился отдать себя без остатка. За самого отважного ангела во Вселенной. И за мир. Кроули сбивает Азирафеля с ног, сжимает в объятиях, увлекая с собой — вперёд, во всепожирающую бездну. Время замедляется. Снова они падают вместе. Но на сей раз дорога обещает быть куда короче. За мир. Последнее, что чувствует Кроули перед тем, как их тела касаются поверхности воды — это то, как смыкаются руки Азирафеля на его спине. И кажется, будто тысячи солнц из всех известных людям созвездий заливают комнату своим светом. А над ними в бесконечность взмывают ослепительно белые крылья.