Соловей

В своих снах Анна бежит вперед, укрываясь от сплайсеров, защищаясь от выстрелов в спину, и надеется на то, что ева не закончится ровно в тот момент, когда очередной мутант выбежит ей навстречу. Только Восторг показал ей, что такое быть настоящей. Не собой, конечно же, но настоящей. Что значит не прятаться за спиной более сильного, а самой быть сильной. Что значит получать самые настоящие ожоги, раны и искать все средства к тому, чтобы их на короткой передышке залатать как можно быстрее. У Анны никогда не было собственной вариации (что было бы странно), которая отыщет патроны и вернет с того света. Ей приходилось действовать решительно, но при этом остерегаться каждого шороха. Каждое движение ради недосягаемой цели, а не ради того, чтобы вернуть долг. Тень отца является к ней холодной отстраненной фигурой, берет ее за руку и всегда ведет в ту самую комнату, где все должно было закончиться. После таких снов ДеВитт не может прийти в себя, ей подолгу приходится глубоко вдыхать, а иногда и находить в закромах выпивку покрепче. Перед ней расстилается самое настоящее чистилище, из которого нет выхода. «Вся моя жизнь была похожа на ад», — с раздражением размышляет она одна, сидя в кресле, против воли вспоминая Сушонга и Тененбаум. Если первому расколол череп Большой Папочка, и она этому даже рада, то вот о том, как сейчас поживает вторая, ей искренне интересно. Тененбаум оставляла свой адрес, когда они вчетвером (плюс Портер и Салли) оказались на большой земле. Анна часто ловит себя на мысли, что хотела бы ей написать, но всякий раз, когда взгляд натыкается на листы бумаги, руки начинают предательски дрожать. В короткие минуты к ней, часто во хмелю, приходит понимание того, что она просто не в состоянии быть взрослой и самостоятельной, ей нужно спросить совета, ей нужно переложить ответственность хоть на кого-нибудь еще. «Всю мою жизнь кто-то решал за меня», — сглатывая ком, думает Анна. Следующая мысль как стена холодного дождя обжигает, начиная с головы: «Всю мою жизнь… Кроме одного-единственного раза». Этот момент, растянутый на несколько страшных часов, снится ей, мучит, хочет обглодать ее кости. Напоминает о себе, говорит о том, что жизнь отнюдь не та, какой Элизабет хотела видеть ее в мечтах. «Это был единственный раз, когда, не быв собой ни минуты, я сделала что-то значимое. Одна жизнь. Стоит за свое существование спасти хоть одну жизнь…» Не снится ей только тот миг, когда из кромешной темы, где исчез Букер, к ней вышла Салли и протянула свою крошечную ладонь, предлагая подняться с колен. Анна сама его вспоминает, крепко зажмурив глаза, тянется к нему всеми силами, что есть. Понимая, за что она боролась. «Так мало шансов было на то, что ты выживешь», — грустно усмехаясь, шепчет Анна и початая бутылка тут же выскальзывает из ее пальцев. ДеВитт путается в том, что было правдой, а что ей только показалось. Были ли у нее родные братья, мать, стояли ли рядом с ней Лютесы, существовал ли Комсток, Соловей, кто эти жители Колумбии и Восторга, Дейзи, Коэн, бесконечные двери, Джек Райан… Медленно в ее разуме созревает понимание того, что теперь это уже не так важно. «Моя жизнь была адом потому, что никогда не была настоящей. Только глупые видения будущего и сахарные сны», — уже улыбаясь, думает ДеВитт. С этим решением приходят и другие моменты, которые отложились в ее памяти уже после… после всего: то, как Салли смотрит ей в глаза, то, как держит ее за руку, как она целует ее, и ощущение тепла и реальности происходящего расползаются теплом в груди; как они вместе обустраивают свой скромный дом, который отнюдь не в Париже, как сидят за одним столом и обсуждают несложные новости, которые случаются ежедневно. Если Анна сильно увлекается, то может просидеть так всю ночь, то раскрывая глаза, то закрывая, думая о бесконечных волнах этой непонятной жизни, которая связала мертвым узлом тех, кому было просто не суждено быть вместе. Еще маленькая Салли в белоснежном платье и уже взрослая то появляются перед внутренним взором, то исчезают. Мелькают безобразная Маленькая Сестричка, ужасающая Старшая Сестра, чтобы открыть самое ценное и долгожданное — человека, молодую женщину. Нескладную, во многом изуродованную, но при этом ту, кто дороже всех на свете. Анна часто не замечает, как засыпает с этой вереницей образов. Она широко раскрывает глаза уже на своей постели, укрытая одеялом, а если слегка повернет голову, то утыкается в макушку Салли. Сквозь сон она не услышала ни тяжелого вздоха, не увидела покачивания головой и не почувствовала того, как ее подхватили на руки. Но проснувшись в самый серый день, где солнце за окном даже не намечается, Анна широко улыбается, смотрит пару минут на спящую Салли, чтобы потом протянуть руку и провести по ее плечу, увидеть, как та сонно сощурится, забыв о своем недовольстве, а после потянуться и крепко ее поцеловать. С Салли Анна готова не быть собой вечность. Ей как никогда на свете хочется просто быть настоящей. Не ради себя.