3.2
12 июля 2020 г., 20:54
А что такое жизнь? Какой она должна быть? Как люди должны относится к ней? Нужно ли радоваться каждому дню, улыбаться, щурясь из-за яркого солнца, помогать всем, кто нуждается в помощи, чувствовать себя важным в том или ином мире? Правильно ли жить без правил? Или наоборот?
Что появилось раньше: утопия или антиутопия?
Любой мир несовершенен. Мы только пытаемся заставить себя видеть идеальный мир, думать, что наша жизнь – это и есть утопия. Даже если ты живешь в другом мире – там твоя личная утопия. Утопией может быть человек, в котором ты видишь свет, который пробуждает в тебе эмоции, те самые, что ты готов взлететь, от которых голова идет кругом.
Я был утопией. Но утопии для меня больше нет, не смотря на то, что сейчас я живу здесь. Я вернулся, дышу полной грудью, улыбаюсь и мне нравится это. Но это не моя утопия. Свою я оставил за границей, которую нельзя стереть. И мне больше нельзя пересекать ее.
Утописты не видели затмения. Когда мы разыгрывали спектакль для историков, люди в утопии спали, не подозревая, что пропускают событие, происходящее раз в двести лет. Я всё думал, зачем нужно было убедить Диму и других утопистов в том, что граница уничтожена, а потом вдруг вспомнил, что Арсений никогда не делал что-то просто так... У них был уговор: Дима дарует ему жизнь, поделившись информацией, а Арсений позволяет ему шагнуть в утопию, пожертвовав мною и собственным братом. Для Димы это стало самым убедительным, что мог предложить умирающий соглядатай. Уверен, историки не знали о затмении, для них все выглядело реальным.
У каждой победы своя цена. Как бы то ни было, мы все выиграли. Я счастлив вернуться туда, где был рожден. Однажды, я возрасте двенадцати лет, я спросил у мамы: «Почему мы живем в утопии? В мире есть что-то кроме солнечного света?». Тогда она очень заволновалась или же, сама того не понимая, испугалась, что я произнес это вслух, я видел это в ее глазах, но она тихо ответила: «Знаешь старую пословицу? Где родился, там и пригодился» Думаю, она была права. Здесь мое место. Никакая любовь не сможет оторвать тебя от твоих корней.
Я жил у Паши какое-то время. Вернувшись в утопию, я встретил его возле утопического исправительного центра, мимо которого я проезжал. Я не планировал возвращаться к Илье, где живут мои родители – я забыл, денег на собственное жилье у меня не было. Паша позволил мне остаться до того момента, как я не устроился на работу в этот самый центр и не снял себе квартиру в двух кварталах от него.
Одиночество – паршивое чувство. Приходя домой после работы я плачу, вспоминая Арсения, вспоминая жизнь с Ильей, вспоминая свободу в антиутопии. Вспоминаю все, от чего я отказался. Я единственный утопист со способностью чувствовать все. Это у меня уже не отнять. Даже Паша не умеет бояться, страдать, чувствовать себя не в своей тарелке. Он просто смелый, может переживать и сочувствовать. Именно поэтому он пришел за Эдом в антиутопию. Мне становится легче лишь тогда, когда я концентрируюсь на нем и ощущаю, что он смотрит. Арсений все еще наблюдает за мной. Я прошу у него прощения каждую солнечную ночь.
В новой квартире я нашел настенный календарь в старом ящике, оставленном прошлыми хозяевами. Календарь за 2269 год, я повесил его возле кровати, не смотря на то, что сейчас 2287. Перед сном я зачеркиваю текущие даты синим маркером, чтобы знать, сколько дней я еще вынесу без него. На данный момент я держусь уже 197 дней, не считая те дни, пока я не обнаружил календарь.
Паша работает в исправительном центре вместе со мной, на окраине утопии. Мы болтаем каждый день, он говорит о Сереже, с которым я до сих пор не познакомился, делится со мной историями о проблемных подростках, с которыми он работал за последние годы. Он не знает, сколько точно лет он работает здесь. Но мы ни разу не говорили про Эда. Ни он ни я не можем поднять эту тему, мне слишком тяжело помнить о нем, о том, что я чувствовал рядом с ним, и Паша это понимает. Он молчит.
***
Раскладываю карты пациентов по папкам, затем аккуратно расставляю все на полки в кабинете. Думаю, я нашел свое призвание – помогать тем, кто не верит в утопию, но кто хочет поверить – мне нравится это дело, разговаривая с каждым, кому нужна помощь – я будто говорю с самим собой. Жаль, что этот центр не открылся раньше и не было того, кто открывал бы мне глаза на то, что утопия – это действительно подарок. Жаль, что никто не усмирил мое желание попробовать частичку антиутопии. Паша, как всегда без стука, заходит в мой кабинет, разваливаясь на маленьком кожаном диване. Я каждый день рад его видеть, он единственный, кого я могу назвать настоящим другом. – Пойдем в буфет? – предлагает он. – Тебе бы не помешала огромная сочная котлета. Худой, ужас. – На себя посмотри, – усмехаюсь я, бросая в него шоколадную конфету, которая уже давно лежала на моем столе. Паша остался тем же, кого я встретил в антиутопии. Он часто матерится, бывает недовольным, много курит, но все это остается незамеченным для посторонних. Он может быть собой только со мной, как и я с ним. – У тебя сегодня новый пациент, – вдруг говорит Паша, пряча взгляд. Делает вид, что увлечен распечатыванием конфеты. – Особенный пациент. – Старше шестнадцати? – Гораздо. Мужчина садится, закидывая конфету в рот, жует медленно, будто специально оттягивает время. – Кто? – требовательно спрашиваю я. За последние полгода у меня было много пациентов, чьего возвращения я бы не хотел. Ведь некоторых мы так и не смогли спасти от самих себя, от влияния антиутопии. На моей памяти шестерых увели отсюда прямо на моих глазах, во время сеанса. Их уводили в отдаленную зону, чтобы покарать. Подростки приходили ко мне днем, делились своими переживаниями, рассказывали, что они боятся себя, своих мыслей о темноте, а вечером, когда утописты мирно пили чай в своих домах, они творили ужасные вещи, а на утро снова возвращались ко мне. Таких подростков исправить трудно, таких ждет только освобождение, потому что никто не должен нарушать баланс. – Эд не так давно пришел в себя, – тихо произносит Паша. – Кажется, он начинает вспоминать что-то. Надеюсь, не меня. Я не хочу впускать в свою жизнь прошлое. – Я работаю с детьми до шестнадцати, – грубо бросаю я, отворачиваясь к окну. Я почти забыл, как он выглядит, как он пахнет. Совсем недавно пытался вспомнить синие глаза Эда, но вспоминаются только глаза Арсения. Я даже не помню татуировку на его груди, а ведь именно ею я любовался чаще, чем остальными. – Антон, ты помнишь день, когда я забрал его? Я позвонил тебе и сказал, что мы с Эдом скоро будем дома, а ты соскреб все деньги, что у тебя были и сбежал. Ты ведь пару дней ночевал здесь, я знаю, потом только нашел квартиру, – звучит, как предыстория чего-то важного, поэтому я прикрываю глаза, ощущая возрастающее напряжение. – Эд был без сознания, когда мы пересекли границу. Я тоже едва не потерял сознание. Мы так резко шагнули вперед, потому что я думал, что границы больше нет. А хера с два, она все еще там. Эд потерял сознание, когда мы пересекли ее, и очнулся в машине, когда мы подъезжали к дому. Он пробормотал твое имя и снова отключился на какое-то время. Арсений прокачивал его почти два месяца в антиутопии, пока я не вернулся за ним. Прокачивал, в смысле, давал те таблетки, от которых он сошел с ума. Я не считаю это потерей памяти, потому что вчера он помнил, что его мать умерла, а сегодня зовет ее, как сумасшедший и пытается убедить меня, что она жива. Он и тебя зовет, только не по имени. Эд говорит, что ему нужна чья-то энергия. Я помню это чувство – обмен энергией. Это было прекрасно, я впитал Эда в себя полностью, у меня не было сил сопротивляться чувствам к нему, это была свобода от мыслей, свобода от любовной зависимости. – Если он меня увидит, он вспомнит, – отвечаю я, оборачиваясь на Пашу. – Это правильно? – А вдруг не вспомнит? – хмыкает он, пожимая плечами. – Думаю, правильно – не дать ему снова окунуться в антиутопию. Он и так носит скрывающую одежду, чтобы его стрёмные татуировки никто не видел. Лицо – пиздец, но его он не спрячет. Ты единственный в этом центре, кто прошел антиутопию. Ты знаешь, как помочь. Обреченно вздыхаю, садясь в кресло. Он не может просить меня об этом, я не могу пройти через это снова. Эд – самое ясное напоминание о том, что я едва не стал соглядатаем, потерял Арсения и его тоже. Мне все еще больно, когда я должен вынужденно улыбаться. – Я любил его, – шепчу я, но Паша слышит. Он знает. – Я считал, что Эд умер у меня на руках! Я похоронил его на той вершине! – срываюсь, хватаясь за голову. У меня приступ паники – с недавних пор, моя новая болезнь. Только Паша знает, что я могу впасть в истерику, если взгляд Арсения с вершины обжигает мою кожу, если мне снится размытый образ Эда или у меня появляется дикое желание напиться и подраться с кем-то. Паша быстро наливает мне стакан воды и дает таблетку, от которой становится легче. Лекарства я тоже начал принимать недавно. Я выпиваю утопические успокоительные, считаю до пятидесяти трех и прихожу в себя. Паша обеспокоенно наблюдает за мной, оставаясь в стороне, чтобы я не сорвался на него. – Просто выслушай его, – умоляет мужчина. – Иначе, его заберут в отдаленную зону. И ты похоронишь его во второй раз. Он собирается выйти за дверь, но я понимаю, что готов говорить на запрещенные темы. Наконец, я готов вспомнить все. – Подожди, – останавливаю я, поднимаясь на ноги. Ровняюсь с ним и тяжело вздыхаю, давая ему понять, что мне еще все тяжело, но я хочу поговорить. Паша все понимает, поэтому одобрительно кивает. – Поговорим в буфете? Я голодный, пиздец. Закрываю свой кабинет на ключ и следую за другом, по пути приветствуя теплой улыбкой своих коллег и пациентов. Все-таки добро приятнее, чем то, что я видел в антиутопии. И пусть мой мир на девяносто процентов фальшивый, улыбки людей важны. Мы берем подносы, ставим на них аппетитные на вид салаты, вторые блюда и по стакану сока. Садимся за дальний стол у окна и начинаем трапезу, прежде чем один из нас начнет говорить. Я не знаю, как начать. Паша тоже своего рода психолог, ему можно и нужно доверять свои мысли, чувства, он многое может понять, но все мои чувства связаны с его семьей, хоть он не является их кровным родственником. – Так ты поможешь или нет? – спрашивает Паша с набитым ртом. – Он должен быть здесь после обеда. Я едва не давлюсь соком, отставляя стакан. – То есть? Уже сейчас? – После обеда, – уточняет он. – Если захочешь рассказать ему правду – это твое право. Главное, не дай ему свихнуться окончательно. – Почему ты не можешь поговорить с ним? – хмурюсь я, непроизвольно сжимая кулак. Паша притворно откашливается, взглядом требуя спрятать руку под стол. – Контролируй мимику, – напоминает он. – Что если Эд захочет повторить? – тихо спрашиваю я, ложась грудью на стол. Паша непроизвольно откидывается назад. – Кто на этот раз будет спасать его? Я в антиутопию ни ногой... – Даже если Арсу будет угрожать опасность? Если Эд захочет навредить ему? – Даже если Эд убьет его, – уверенно отвечаю я. Мы разговариваем очень тихо, но мне все равно кажется, что нас слышат все. В любой момент за нами могут прийти и наказать за слова, которые мы здесь шепчем. Паша мне не верит, он нагло усмехается, скрещивая руки под грудью. Разумеется, я вру. Арсению стоит только позвать меня и я вернусь к нему, наплевав на собственные принципы. Но Арс не зовет, значит, с ним все в порядке. – Как ты можешь отказываться от встречи с ним? – искренне не понимает мужчина. – Ты ради него пошел на такое, что мне реально страшно вспомнить, да и представить, что ты пережил до того, как мы поехали на границу. Арса оставил... Ты идиот, Шастун. Чувства же были реальными, зачем ты бежишь от него сейчас? Потому что я боюсь почувствовать это к Эду снова. Арсения я все еще люблю, но к этой боли я привык. – Поэтому и бегу, Паш, ты сам все сказал: Арса бросил, изменил ему, утопистов наебал с этой границей, сам чуть не сдох и все ради Эда. А потом и его бросил, сказал, глядя ему в глаза, что люблю его брата и все... Прикинь, перед его смертью заявил, что Арсения люблю. – Эд же не умер... – И что? Это еще хуже. Как мне ему в глаза смотреть? Я бы и с Арсением не встретился, будь возможность. – Так тебе стыдно перед ними? – улыбается Паша, едва не закатив глаза. – Совесть – это хорошо. Знаешь, чувство вины – небольшая плата за то, что ты с ними сделал, поэтому если хочешь, чтобы совесть заткнулась, найди в себе силы посмотреть Эду в глаза. А про Арса я вообще молчу. ♫ Hidden Citizens – I Ran Тихая музыка фоном разбавляет самые ужасные мысли, худшее, что я могу предположить, смотря на стрелку часов, которая движется слишком быстро. Мне бы замедлить время, взять себя в руки, отключить чувства, ведь я это умею. Но отключив чувства, я сорвусь и меня уже через минуту заберут в отдаленную зону. Антон Шастун без эмоций – это Арсений Попов до того момента, как встретил того самого Антона. Стрелка часов доходит до двенадцати и мое сердце бьется слишком быстро, также, как идет эта стрелка. Я прикрываю глаза, расслабляясь в кожаном кресле, стучу кончиком карандаша по столу и привожу дыхание в норму. Я не могу даже подать намек на то, что вижу Эда не впервые. – Эд, что ты чувствуешь, когда я рядом? Мне с тобой тепло, что насчет тебя? – Ты меня наоборот остужаешь. Интересно, что я буду чувствовать рядом с ним теперь? Это определенно самовнушение, кажется, прямо сейчас мне становится жарко от осознания, что Эд приближается к моему кабинету. Меня точно накроет паническая атака, когда я увижу его, а если он протянет мне руку – я буду биться в конвульсиях от боли, которую я ему причинил. Мне хочется закричать от бессилия, до потемнения в глазах, до потери сознания. Но Паша прав – я Эду должен... И себе должен в очередной раз доказать, что я не слабый. Наверное, я буду винить себя вечность. Даже если произойдет чудо и я увижу следующее затмение – оно будет напоминать мне о том, что я виноват. Спустя двести лет... Стук в дверь отвлекает меня от мыслей, я удобнее устраиваюсь в кресле и тяжело вздыхаю – бежать уже некуда. Начинаю нервно теребить нижнюю пуговицу на рубашке и случайно отрываю ее в момент, когда в кабинет входит солнечный парень с широченной улыбкой на лице, в белом свитере, скрывающем руки и горло, в обтягивающих голубых джинсах, подчеркивающих бедра. Если бы мы были в антиутопии, я бы засмеялся при виде такого Эда, но в этом мире он выглядит потрясающе. Ему идет утопия. – Можно? – спрашивает он. Голос стал мягче, добрее, но такой же хриплый. Я думал, его хрипотца – подделка. – Конечно, – тихо отвечаю я, чтобы он не слышал дрожь в моем голосе. Эд садится в бежевое кресло напротив меня, а я кладу оторванную пуговицу на столик, на котором стоят две чашки зеленого чая для нас. Выграновский усмехается, смотря на маленькую белую пуговицу и любопытно изгибает бровь. – Помочь? Поднимаю на него удивленный взгляд, притворно откашливаюсь в кулак и беру в руку блюдце с чашкой, отпивая остывший напиток. – Умеешь шить? – с неподдельным интересом спрашиваю я. – Умею, – гордо отвечает Эд, задирая подбородок. – Мама нам вещи шила в детстве, я был младшим, поэтому пока мои браться занимались взрослыми делами, как им казалось, я наблюдал за тем, чем занималась мама. Вообще прикольно, мне нравится творчество, рукоделие. Эд действительно честен со мной сейчас, я не вижу ни капли фальши в нем. И от этого мне хочется громко засмеяться, сквозь маты и слезы, искренне, от души, желательно посмеяться над ним вместе с Пашей. Но вместо этого я ошарашенно смотрю на него, лишь моя грудная клетка слегка подрагивает от внутренней истерики. – Ты сейчас серьезно? – вырывается у меня. – Да. Вон дяде Паше шторы пошил на прошлой неделе, представляете? Правда только одну и короткую, но зато сам. Я не могу больше сдерживаться. Смех рвется наружу, и я поддаюсь порыву, начиная звонко хохотать. Эд обиженно и непонимающе смотрит на меня лишь пару секунд, после чего сам начинает смеяться, взмахивая рукой. – Ладно-ладно, угарнул я, без обид, – произносит Эд тем самым, знакомым мне, нахальным тоном. – Извините, я просто не знал, как и с чего разговор с Вами начинать, придумал какую-то хер... Чушь сморозил. Вытираю выступившие слезы с уголков глаз и выдыхаю, с улыбкой смотря на солнечного парня, который смущенно опускает взгляд. Я люблю его. Но не знаю, как ему помочь. – Не смотрите на меня, как на идиота. И так стыдно. – Ну, что ты, я просто... – теряю слова, продолжая пялиться на него, наверняка, влюбленным взглядом. – Ты меня, правда, рассмешил, спасибо. Тяжелый день выдался, а ты поднял настроение. – Рад слышать, – кивает Эд. – Так, вопрос остается открытым. Я не знаю, с чего начать, может подскажете? И все же мы должны перейти к серьезному сеансу, на котором нужно обсудить его тягу к антиутопии. На самом деле, я понятия не имею, в чем проблема. В антиутопии? Паша не сказал ни слова, лишь то, что Эд начинает вспоминать – я не считаю это проблемой. Меня он не помнит – это как хорошо, так и обидно. Неужели я не сделал ничего для того, чтобы меня помнили? – Для начала давай перейдем на ты? – прошу я, Эд молча соглашается. – Знаешь, твой дядя не смог объяснить мне причину твоего визита, так что попытайся сам. Я не могу подсказать тебе, пока не узнаю, в чем дело. – пододвигаю к нему чашку чая. – Эд, ты угощайся, расслабься. Я здесь для тебя. В смысле, чтобы помочь. Эд ухмыляется, поглядывая на меня из-под ресниц. Я помню этот взгляд. Тогда в библиотеке, наш первый визит к историкам, мы беседовали с Димой, он рассказывал мне историю соглядатаев, а я увлеченно наблюдал за Эдом, затем мы встретились взглядом и я признался, не подумав, что у меня есть к нему чувства. Гипнотизирующий взгляд Выграновского – его особенный дар. – Меня никто так не называет, – хмыкает парень. – Я, вообще-то, Эдик. Эд звучит как-то... не для утопии, как-то... – Сексуально? – усмехаюсь я, вырывается прежде, чем я успеваю подумать. Эд округляет глаза, сжимает губы в тонкую полоску и неуверенно кивает. – Наверное. Просто непривычно, но мне нравится. – Начнем с того, что тебя беспокоит? – предлагаю я. – Расскажи, что ты чувствуешь? Может, тебя тревожит что-то? Дурные сны? Парень задумчиво чешет затылок, опустив взгляд. Я его понимаю, он сам еще не разобрался, что именно стало причиной недомогания. Думаю, его мозг в огне, иное воздействие те таблетки не могли оказать. Арсений не щадил брата, когда хотел стереть меня из его памяти. И Арсения я тоже понимаю. Наша любовь постепенно перерастала в одержимость, мы буквально не могли дышать друг без друга и это вызывало зависимость – Арс был всей моей жизнью, и я бы тоже хотел, чтобы о нем никто не думал, никто не помнил, никто не любил так, как я. – Мне мерещится высота, – тихо начинает Эд, не поднимая взгляд, продолжает пялится на свои руки. – Знаю, звучит глупо, но я постоянно ощущаю себя на вершине, не только, когда сплю, а вообще... Даже сейчас, перед тем, как войти к Вам, перед глазами будто рябит и в пробелах я вижу яркий свет. Ярче, чем здесь в утопии, можете себе представить? И мне кажется, я знаю то место, но не могу вспомнить. Я не схожу с ума, я принимаю витамины, верю в утопию, но ощущение того, что есть что-то более прекрасное, чем утопия, не покидает меня ни на секунду, – Эд тяжело вздыхает и смотрит на меня взволнованным взглядом. – Только, пожалуйста, пусть все останется между нами. Я просто хочу убедиться в том, что это не галлюцинации, я нормальный. Я смотрю в ярко-голубые глаза, не дышу, не моргаю, и его дыхания тоже больше не слышу. Мне хочется крепко обнять его, сказать, что он не сумасшедший, я тоже знаю то место, я знаю, о чем он говорит. И желание рассказать ему правду настолько сильное, что я даже не хочу сопротивляться этому. В наш последний день я решил, что Эд заслуживает правды, а сейчас – наш первый день, первая встреча, я не хочу начинать заново со лжи. Замечаю, как Эд пытается контролировать мимику, он хочет нахмуриться, но трет лоб ладонью, разглаживая морщины. – Мне знакомо Ваше лицо, – вдруг говорит парень, усмехаясь. – И я чувствую себя спокойно рядом с Вами – это редкость. В последнее время я не подпускаю к себе никого. Если бы я только мог сказать ему, что рядом с ним моему спокойствию приходит конец. Эд – моя вечная слабость, которая когда-то придавала сил. – Мы учились в одной школе, – отвечаю я, мягко улыбаясь ему. – Я был на два класса старше. Моя первая попытка напомнить ему о себе и Эд теряет контроль, сильно хмурится, затем хватается за голову и начинает болезненно мычать. Он пугает меня. Я вскакиваю с места и сажусь перед ним на колени, придерживая за плечи. – Эд, открой глаза, – тихо прошу я, поглаживая его по плечам. – Ты сейчас в утопии, в исправительном центре, сегодня среда, – настраиваю его на реальность, но Эд лишь сильнее сжимает руками голову. Мне начинает казаться, что он вот-вот потеряет сознание. Я сдаюсь. – Эд, слушай меня. Вершина – это наш дом, мой, твой и Арсения, твоего брата, помнишь? Меня зовут Антон, Антон Шастун. Я люблю тебя. И ты не сходишь с ума. На мгновение я испытываю страх, потому что Паше не понравится моя терапия, но Эд буквально снова умирает на моих глазах. Я не переживу еще один раз. Дыхание парня приходит в норму, но он не открывает глаза, будто он полностью погрузился в антиутопию, поднялся на вершину и теперь ему комфортно, теперь он дома. Я испуганно смотрю на него и не успеваю подумать, как уже целую его губы, возвращая к себе. Брюнет расслабляется на пару секунд, затем резко отстраняется. – Выпить есть? Дай чего-нибудь, у меня сейчас мозг взорвется, блядь, – рычит Эд, отталкивая меня. Он отходит к двери и, кажется, собирается сбежать, но останавливается, так и не повернув ручку. Я просто сижу на полу и смотрю на него, облегченно вздохнув – он не уходит. Я больше не хочу видеть, как он уходит. – Я почти поверил, что ты настоящий, Антон Шастун, – хрипит парень. – А теперь скажи, это дядя Паша придумал? Решили окончательно меня добить? Отправить в психушку? Поднимаюсь на ноги, выставляю руки перед собой, зачем-то держа дистанцию между нами. – Нет. Эд, это не галлюцинации, все, что ты видишь – реально. Мы были вместе на той вершине, там я любил тебя, а ты – меня, помнишь? – в горле засел тяжелый ком, я хочу разрыдаться от мысли, что он не верит, не помнит. Он даже не смотрит на меня сейчас. – Арс пичкал тебя какой-то хренью слишком долго, ты вообще должен был забыть собственное имя, но ты сильный. Ты звал меня, Паша говорил, что тебе нужна энергия – это обо мне. Обмен энергией, помнишь? А заброшенный мост... Ты вернулся за мной, когда я отключил чувства, мы пошли в машину... – И переспали, – задумчиво протягивает Эд, резко поднимая взгляд на меня. – Мне это снилось. Я думал, это просто от недостатка секса. Я усмехаюсь. У Эда нет секса? Утопия кардинально меняет людей. – Я был первым, – напоминаю я. – Это все равно кажется сном. Нихрена не просто принять то, что раньше казалось галлюцинациями, вдруг оказалось реальностью. Я тебя не помню, Арсения вообще с детства не видел, я не помню, как освободилась мама, как я стал жить у Паши, – он выходит из себя, сжимает кулаки. Нельзя позволить ему выйти отсюда в таком состоянии, я не отдам его в отдаленную зону. – Просто чтобы ты знал, – улыбаясь, начинает брюнет, не сводя с меня взгляд. – Я бы пошел за тобой в утопию, не давал бы тебе право выбора, а сам бы тупо выбрал тебя. – Если ты умрешь, я останусь без тебя... – Логично, – усмехается парень. – В этом случае ты за мной не пойдешь? На этот раз пойду. Я не думал, что встретив его вновь, чувства вспыхнут в разы сильнее, даже к Арсению я не испытывал столько, потому что с ним все было взаимно, легко, понятно. С Эдом же пришлось попотеть. И тот факт, что он снова здесь, передо мной, сводит меня с ума. Я готов пойти за ним куда угодно. – Эд... – Но я помню чувства к тебе, – перебивает брюнет. – Я всё искал человека, которого люблю больше, чем кого-либо за всю жизнь. Искал, а найти не мог, ни в ком не видел... А это ты. Он плачет и это хорошо. Значит он все еще может чувствовать все, он умеет плакать, злиться, смеяться, любить, переживать. Он – соглядатай, имеющий способность испытывать полный набор эмоций, и утопия не изменит его. – Я боюсь рассказывать тебе все, что мы пережили, – тихо произношу я, медленно приближаясь к нему. – Эд, ты чудовище, а я слишком люблю твоего брата, чтобы вернуть тебе память до каждой мелочи. Но его здесь нет, а мы снова встретились, и как конченный утопист, я верю в судьбу, – усмехаюсь, разводя руками. Арсений смеялся надо мной, считал меня идиотом, потому что я верю в судьбу. Это я не смог подавить в себе, ведь как бы глупо это не казалось для антиутопии – Арсений был моей судьбой, я в него верил, я любил то, как складывалась моя жизнь. Я любил жизнь с Арсением. – Откуда ты знаешь Арса? – хмурится Эд. – Как вы встретились, если он... – В антиутопии? Я пересек границу намного позже тебя, кстати. Эд тебе не мерещится, ты был на другой стороне, был на вершине, ты пытался убить брата, потом спасти его, но все равно хотел его смерти, потому что ты хотел меня. Эд впадает в истерику, это нормально, учитывая сложившиеся обстоятельства. Он рыдает, скатываясь по двери на пол, закрывает лицо руками, и от этого мне больно. Я не хотел доводить его такого состояния, всего лишь хотел быть честным. Но я никогда не расскажу ему о том, что он стал причиной смерти его матери. – Он жив? – спрашивает парень, поднимая голову, устремляя взгляд в потолок. – Мой брат жив? – Да. – Откуда ты знаешь? Вздыхаю и осторожно похожу к нему, садясь рядом. Беру его руку, задираю рукав и рассматриваю татуировки, которые он вынужден прятать. На правой руке, чуть ниже локтя, пугающая татуировка глаза. Я улыбаюсь, поглаживая нежную кожу. – Он смотрит, – отвечаю я, не переставая рассматривать другие тату, о которых я забыл. – Арсений наблюдает за мной каждый день с вершины, я его чувствую. На самом деле, это единственное, за что я держусь, он помогает мне жить. Когда я ощущаю его взгляд на себе, я знаю, что он в порядке и это главное. Мне важно знать, что он не забывает любить меня, потому что однажды я дал ему обещание, что не забуду. – Ты, пожалуйста, не забывай о том, что любишь меня. Мне не стыдно за то, что сейчас я сижу с Эдом, заставляю его вспомнить о нашей любви, зная, что Арс слышит нас. – Прости, – обращаюсь то ли к Эду, то ли к Арсению. – Когда я узнал, что ты вернулся в утопию, знаешь как много раз я хотел прийти к тебе и предложить начать заново здесь. В антиутопии не вышло, но может в утопии все получится. Я не отказываюсь от своих слов, Эд. Я люблю тебя и в этом случае Арсений проигрывает, потому что я не вернусь на ту сторону. Эд переводит на меня взгляд и смущенно улыбается. Он напуган, но рядом есть я – человек, с которым ему спокойно. – Я не знаю тебя, Антон, но уверен в том, что все взаимно. Я могу смириться с тем, что ты какого-то хрена любишь моего брата, но ты прав, его здесь нет. Я хочу узнать тебя. – Эд, я клянусь, что больше не оставлю тебя, – шепчу я, переплетая наши пальцы. Я заранее знал, что не выдержу молчания, знал, что как только увижу Эда, сломаюсь, захочу начать всё сначала, влюблюсь в него снова, выкину из головы весь ужас, через который он заставил меня пройти. Думаю, Паша тоже знал это, поэтому направил его ко мне. Напоминает Стаса, который однажды помог мне вернуться к Арсению, хоть эта идея ему не нравилась. Неужели людям так неприятно смотреть на то, как я мучаюсь без любви? Они подталкивают меня к ней, заставляют вновь почувствовать себя любимым, не одиноким. Я был благодарен за это Стасу и благодарен Паше сейчас. Я хочу Эда в своей жизни, я не дам ему сойти с ума, не дам упасть и буду держаться за него.***
Зачеркиваю синим маркером 341 день на календаре и грустно усмехаюсь. Время летит слишком быстро, с Эдом я переживаю каждый счастливый день и мне этого мало. Я хочу, чтобы дни в утопии текли медленнее, чтобы у меня с Эдом было больше времени. – Зачем ты это делаешь? – спрашивает Эд, наваливаясь плечом на дверной косяк. Оборачиваюсь на парня и улыбаюсь, закрывая маркер крышкой. – Я однажды задумался над тем, что мы не считаем дни. В антиутопии особенно. Я делаю это для себя, мои тараканы. Я никогда не признаюсь ему, что считаю дни без Арсения. Это вошло в привычку, даже когда я совсем не думаю о нем, я все равно зачеркиваю еще один новый день. Арсений наблюдает уже реже, в основном в те моменты, когда я один. Он пытается говорить со мной, но я не понимаю, что он хочет сказать. Знаю лишь то, что ему больно, а я могу только извиниться в тысячный раз. – Сегодня ужинаем у дяди Паши, – напоминает Эд. Он подходит ко мне, целует в щеку и направляется к шкафу, чтобы одеться. Я смотрю на обнаженное тело передо мной и довольно улыбаюсь. Мне нравится то, что он не скрывает свои татуировки от меня. – Ага, я позвоню, когда мы поедем с работы. Эд достает зеленую футболку с логотипом кафе, что находится за углом нашего дома, и неохотно надевает ее. Он недавно устроился туда, к его рисункам на теле не придрались, позитивный директор заведения даже оценил, посчитал это прекрасным творчеством. – Я люблю свою работу, – словно мантру повторяет Эд. Он делает это каждый день. – Я пошел, увидимся у Паши. Эд целует меня и выбегает из квартиры, забыв свой бейдж с именем. Его не оштрафуют за это, Эда любят все сотрудники, начальство, посетители кафе. Всё потому, что он отлично притворяется утопистом, у него получается лучше, чем у меня. С тех пор, как Эд переехал ко мне, я чувствую, что еще никогда не был так счастлив, но три дня назад в груди кольнуло, голова закружилась, в глазах потемнело – Арсений не хочет, чтобы я был счастлив. А я не могу разобраться, чем Арсений вызвал у меня эти противные ощущения. Я все еще чувствую его, но уже не понимаю. Монотонный солнечный день, четыре приема пациентов, четыре одинаковых разговора, оформление документов, обед, и снова документы. На протяжении всего дня у меня сжатая грудная клетка, слабость, кажется, я заболеваю, хотя никогда в жизни не болел. Я отчаянно пытаюсь достучаться до Арса весь чертов день, мне нужны ответы, почему я чувствую себя странно, почему он делает это со мной, но Арсений не отвечает. – Конец рабочего дня! Оставляй свои писульки до завтра! – в кабинет врывается Паша, весело прыгая на мой диван. – Как Эдик? Нормально? Я откладываю ручку в сторону и закрываю глаза, пытаясь прийти в себя. – Да, сегодня увидишь, как он счастлив, – тихо отвечаю я. – А с тобой что? Мой племянничек не делает тебя счастливым? – усмехается мужчина. Я сжимаю кулаки, Паша видит это, поэтому замолкает. Всеми силами пытаюсь отправить послание Арсу, спрашиваю: что с тобой? ответь. Я волнуюсь. Но в ответ меня лишь обжигает громкое «Я люблю тебя» и больше я ничего не чувствую. Сердце больше не болит, мир вокруг снова стал ярким, кроме Эда ничего не осталось. – Я счастлив, – произношу я, тяжело вздохнув. – Нужно поговорить с Эдом. – Поговорите, он уже наверное едет ко мне, – настороженно говорит Паша. – Антох, ты чего? В последний раз я тебя таким угрюмым видел, когда ты по Арсу с ума сходил. Ухмыляюсь, мотая головой. Хочется обреченно застонать, я до сих пор схожу по нему с ума, но это уже не имеет значения. – Не, я люблю Эда. А Арса больше нет, – я осмеливаюсь произнести это вслух, признаться в этом самому себе. – В смысле? Перевожу на Пашу взгляд, глаза постепенно наливаются слезами, я пожимаю плечами, грустно улыбаясь. – Арса нет, Паш. Я его больше не чувствую. Его нет. Я начинаю считать, Паша молчит четырнадцать секунд, в его глазах читается шок, сожаление, но ни капли презрения ко мне. – Значит, черёд Эда? – беспокойно спрашивает он. – Он ведь последний... – Да. Ему нужно выбрать. Миры не могут существовать без соглядатая. Уверен, что Эд не будет выбирать на какой стороне ему править. Он останется там, где захочу остаться я. А я дал слово, что не вернусь в антиутопию, к тому же, теперь у меня не осталось ни единой причины, ради которой можно снова пересечь границу. В итоге всё вышло так, как должно было быть с самого начала, в антиутопии. Арсения все-таки убила любовь, его место могу занять я, но я не справлюсь, поэтому отдам власть Эду. Судьба взяла свое, а Арсений сдержал слово – он любил меня до конца.
