Хрусталь

Её портреты были повсюду. На полках, на стенах, в рамочках на столе. Малые и большие. Дазай любил рисовать три вещи: море, закат и Её. Море было синим и холодным, манящим и загадочным. Закат был алым, горячим, как кровь, и тихим. Она была нежна, светла, хрупка и мила. Она была всем. Дазай любил рисовать три вещи: море, закат и Её. Но Её он любил намного больше. Её любимый портрет он нарисовал у моря, на закате. Быстрый набросок, небрежные краски. Но Ей он казался самым прекрасным. Он нравился Ей, и она улыбалась каждый раз, смотря на него. А Дазаю нравилось смотреть на Её улыбку. Когда Чуя вышел из больницы, среди родственников, глядевших на него тепло и радостно, он увидел незнакомца. Взгляд его, как свеча, едва теплился. Лицо было бледно и безучастно. Он казался таким отчужденным, от него словно веело холодом. — Мне жаль... Правда... Но... Моя жизнь, она... — Чуя не находит слов. — Всё хорошо, — Дазай на это лишь смеётся. Смеётся звонко, но недолго. Смеётся смерти в лицо. Смеётся над тем, что остался один. Чуе страшно. Страх перед ним — всё, что он ощущал. Страх и сожаление. Страх и вина. Страх и отчаянье. — Что я могу сделать для вас? Вы... — Послушать. Позволь мне послушать Её сердце. — Хорошо... Когда Дазай слушал Её сердце, тихонько бившееся в груди Чуи, он чувствовал покой. Он прикрывал глаза и едва заметно улыбался. Так он мог сидеть часами. Чуя боялся шевелиться. Чуя боялся дышать. Чуя боялся, что однажды он не сможет этим ему помочь. Он остался совсем один. Закрылся, заперся. Спрятался от людей. И тихонько погасал. Дазай пережил Её смерть. Но только физически. Морально же он ушёл вместе с Ней. Чуя видел, как постепенно угасала в нём жизнь. Знал, что он уже не вернётся. Прошлое никак не отпускало его, медленно затягивая на дно, словно якорь. Дазаю нравилось слушать Её сердце, невинно бьющееся в груди парня. Это единственное, о чём он просил. И Чуя не мешал. Он боялся мешать. Он молчал. Приходить Дазай позволял когда угодно. Даже вверил Чуе ключ от своей квартиры. — Может, сходим в театр? — Хорошо. — Может, прогуляемся по набережной? — Хорошо. — Можно... Можно я останусь у тебя вечером? — Хорошо. Целый месяц Чуя каждый день навещал его. Боялся оставлять одного. Пытался вернуть в этот мир. Водил гулять, рассказывал что-нибудь. Читал ему книги. Говорил о небе, о птицах. Говорил о жизни. Говорил о свете. Но Дазай всегда отвечал одно слово: «хорошо». Слушал молча. Ему было всё холоднее. Его взгляд был пуст. А Чуе было больно. — Жизнь ведь должна продолжаться... — осторожно говорил он, робко поглаживая мягкие растрепавшиеся волосы шатена, когда тот в очередной раз слушал сердцебиение. Но Дазай молчал. А Чуя понимал, что такими словами делает только больнее. — Я и не думал, что ты будешь приходить так часто. Зачем ты это делаешь? — спрашивал Дазай, стоя у окна. — Просто... Я не хочу, чтобы... — Чуя снова не находил слов. Я не хочу, чтобы ты оставался один. Я буду рядом. — Поешь. Пожалуйста... — Не хочется. Чуя плакал по ночам. Было страшно. Он слышал, как дрожал голос Дазая. Видел его бледные щёки. Тонкие руки. Погасающие глаза. Он совсем перестал рисовать. — Сегодня такое красивое небо... — произносил Чуя, держа Дазая под руку, чтобы он не сходил с тротуара на дорогу. Но Дазай не говорил ни слова. Он совершенно не видел красок. Давай любил рисовать три вещи: море, закат и Её. Море тянуло к себе. Хотелось прыгнуть и вдохнуть его себе в лёгкие. Остаться там навеки. Закат потерял своё тепло. Он больше не замечал его. А Её сердце тихонько стучало в груди парня, который боялся смерти больше всего. Но не своей. Он слышал, как внутри Дазая разбивалось всё, что у него было. Как разбивалась жизнь. Как разбивался хрусталь. Его любовь всё ещё жива. Но сам Дазай хочет умереть. — Зачем ты носишься с ним? — Ему бы к врачу... — Ты ничего не изменишь, увы. — Брось эту глупость, всё бесполезно. — Это его выбор. Чуя продолжал плакать по ночам. Сердце колотилось бешено. Звонко. Он не хотел верить. Внутри него словно тоже что-то билось. Словно хрусталь. В одну из таких неспокойных ночей он не выдержал. Что-то давило изнутри. Что-то резало. Сжимало. Терзало. Дазай сидел на перилах балкона. Ветер был холодным, а звёзды далёкими и чужими. — Что ты делаешь?! — Чуя подбегает сзади, но резко останавливается. — Прости меня. Я испортил тебе жизнь. — Не надо... Слезы обжигают щёки. Руки трясутся, но обнимают. — Пожалуйста... Не надо... Чуя остался ночевать здесь. Не хотел верить. Каждую ночь. Он не мог больше спать. Тихонько поскуливал, бесполезно утирая слёзы. А в доме стояла тишина. Дазай всё реже просил слушать Её сердце. Он вообще больше ничего не просил. Он молчал. — Не убивайся так из-за меня, — бросил он однажды вечером. Чую трясло. — Ты можешь осуждать меня, не понимать. Считать больным, или сумасшедшим – не важно. Я знаю, что люди живут с этим. Я знаю, что всё забудется. Вскоре. Время лечит, так ведь говорят? И однажды не будет так больно. Но мне уже не больно. Мне пусто. — Но ведь... Человек живёт, пока о нём помнят... Если не станет тебя, то... Вы оба исчезнете навсегда, быть может... — Чуя боялся таких разговоров. Но тишины он боялся больше. Её портреты были повсюду. На полках, на стенах, в рамочках на столе. Малые и большие. Дазай закрывал все портреты. Чуе показалось, что он хочет забыть о Ней. — Если тебе плохо находиться здесь, иди домой. Иди домой и живи спокойно. Ты не заслуживаешь этого, — говорил Дазай тихо, но непривычно мягко. Чуя смотрел на него в темноте. — Нет... Я тебя не оставлю... Я хочу быть рядом... — Мне больше нет надобности слышать, — продолжал Дазай, усаживаясь на край дивана, — Ты можешь уйти. Тебе незачем меня жалеть. — Но я же... Чуя рыдал беззвучно, уткнувшись лицом в его спину, и обнимал как можно крепче. Он хотел быть рядом. Но вскоре решил, что, быть может, он мешает Дазаю. Носит воспоминание внутри себя. Буквально. Потому и ушёл. Часы, минуты, дни — всё сливается в большую кучу. И в очередную ночь Чуя просыпается от резкого чувства страха. Что-то вновь давит внутри. Невыносимо. — Почему ты приходишь именно тогда, когда я хочу прыгнуть? — говорит Дазай тихо, сидя на перилах и свесив ноги вниз. Чуя больше не может. — Я прошу тебя... Пожалуйста... Он опускается на колени в полном отчаяньи. Слёзы идут сами собой. — Пожалуйста... Перестань... Пожалей и ты меня, Дазай... Я не хочу, чтобы ты оставлял меня... Я не хочу, чтобы ты исчез вместе с Ней... Она здесь, она со мной... С тобой... Она вряд-ли желала бы, чтобы ты был так несчастен... Она любила тебя... И будет любить... Я знаю, что никто не заменит тебе Её... Я это понимаю... Но пожалуйста... Не умирай. — Прости меня. Я испортил тебе жизнь. Утром Чуя просыпается от пронзительной тишины в квартире и бешеного сердцебиения. Снова. — Что мне сделать, чтобы ты перестал? Дазай часто сидел на подоконнике или балконе. С восьмого этажа было очень удобно смотреть на вечерние огни города. Каждый вечер Чуя буквально прибегал к нему. Его приводило предчувствие. В какой-то момент он сорвался. Ничего не сказал. Просто рыдал без остановки, сидя на полу в сумраке гостиной. Громко, жалобно. Как ребёнок, умоляющий взрослого. Чуя тоже умолял. Хотя и знал, что слёзы его здесь не помогут. Совершенно. — Почему ты плачешь? — Дазай наспех слезает с перил и садится рядом. Голос его дрожит от холода. — Я прошу... Прошу, прошу... Но толку нет... Я не могу помочь тебе... Ничем, никак... Но я... Я не хочу чтобы ты уходил... — Тебе жаль отпустить меня? Разве я ещё нужен кому-то в этом мире? Разве я нужен... Тебе? — Я не хочу делать больно своим присутствием... Напоминать тебе... Не хочу, чтобы твоё сердце разбивалось также, как моё каждый чёртов раз... Но Дазай... Я ведь... Я не отпущу тебя, слышишь... Я люблю тебя. — Мой милый... Не плачь... Не плачь, я... — Дазай впервые за долгое время начал говорить как-то иначе, осторожно прижимая парня к себе. — Пожалуйста... Пожалуйста, перестань... Просто перестань... — Чуя всхлипывает, уткнувшись в его грудь, и слышит, как быстро бьётся его сердечко. Оно всё ещё бьётся. Он всё ещё жив. Он рядом, он здесь. И боль отступает. Чуя дышит глубже, прикрывая глаза и постепенно успокаиваясь под этот стук в груди. Он засыпает, обнимая Дазая со спины. Так намного спокойнее. Нет этой режущей боли. Нет страха. Дазай любил рисовать три вещи: море, закат и Её. Море он видел в глубоких глазах Чуи. Закат — в его волосах, спадающих на хрупкое плечо. И знал, что Она вдохнула в него жизнь. Дазай начал понимать. Он не мог больше видеть парня с заплаканным лицом. Он старался показать, что всё лучше. Держал руки в своих. Подолгу обнимал. Но пустота никуда не исчезала, как бы художник ни старался. А небо звало к себе всё громче. Дазай хотел улететь туда, к птицам. К облакам и солнцу. В первый и последний раз. Он продолжал сидеть на балконе ночами, пока Чуя спал. Но парень часто просыпался. Он чувствовал всё. Подчистую. Дазай просил прощения. Обещал. Целовал его колени. Руки. Плечи. Нежно касался шеи губами и шептал на ухо очередные клятвы. Но якорь прошлого был всё тяжелее. Каждый день сердце продолжало биться, как хрусталь. Теперь ему было больно. От того, что не пускали его слова Чуи, стеной вставшие между смертью и ним. Слишком больно. Слишком тихо. Дазай пытался рисовать. Но руки опускались. Единственным, что нравилось ему, в чём он начал видеть краски, был Чуя. Он делал наброски по утрам, пока парень спал. Он смотрел, как дрожали его ресницы. И впервые за долгое время начинал улыбаться. Он был таким нежным, хрупким. Дазай боялся ранить его. Он не хотел больше видеть слёз в этих чистых глазах. Потому и целовал его щёки, обещая быть рядом. Чуя всё ещё часто плакал во сне и просыпался. Тогда шатен обнимал его. Целовал в макушку. — Я здесь, с тобой. Не плачь. Всё хорошо, — шептал он прямо на ухо, и снова нежно касался шеи губами. С ним было тепло и спокойно. Без него — холодно и страшно. И потому Чуя не отпускал его ни на шаг. Но небо... Небо было виновато во всём. Дазай уже не мог остановиться. Он закрашивал все Её портреты. Оставил только один. Самый любимый. Тот, что нарисован у моря, на закате. Чуя не понимал, зачем он так жесток с тем, что создал. Но не спорил. Дазай рисовал новый портрет, и Чуя улыбался. И эта улыбка       разбила вдребезги его хрусталь. Он слишком напоминал. Он был светел и мил. Хрупкий, как мотылёк, Чуя отчаянно пытался удержать Дазая на этом свете. Он любил художника всей душой. Однажды вечером Чуя возвращается в квартиру и вновь слышит эту пронзительную тишину. Сердцебиение учащается, когда он видит знакомую фигуру на балконе. — Прости меня. Парень не успевает даже подбежать. Плачет навзрыд, глядя на небо. — За что ты так со мной... — говорит он едва слышно, боясь посмотреть вниз. Дождь хлещет по щекам. Рука разжимает перила. И наконец       настаёт             тишина. «...в квартире художника, совершившего самоубийство, найдено тело молодого человека...» «...причина смерти — остановка сердца...»