Хрусталь

«...причина смерти — остановка сердца...» Дазай просыпается в холодном поту и с бешеным сердцебиением. Слишком тяжёлый сон. Слишком реалистичный. А он ведь правда хотел завтра начать на холсте новый портрет... Шатен вздыхает и укладывается обратно, осторожно обнимая рядом спящего.       Что-то в нём переменилось в ту ночь. «За что ты так со мной?» — эти слова не дают Дазаю покоя. Он осознал, как отвратительно обращался с тем, кто действительно боится его потерять. Осознал, что Её сердце подарило ему жизнь, и иначе уже не будет. Жизнь за жизнь. Осознал, что именно он и должен эту жизнь беречь. Что уйти он уже не сможет. Утром Чуя не находит Дазая рядом. Но балкон плотно заперт, и страх немного отступает. Художник сидит в кухне за чашкой кофе и рисует. Карандаш несмело касается бумаги. Чуя смотрит на это со спины и удивляется переменам. — Что с тобой случилось? — спрашивает он тихо, не сводя глаз с наброска. Дазай вздрагивает. — Всё это время страдал не я... А ты. Чуя немного не понял этих слов, но переменам был рад. Вечером он возвращается в квартиру и слышит тишину. Сердце замирает, но он проходит в гостиную. Балкон по прежнему заперт. Дазай же рисует. Долго, увлечённо. Краски ложатся на холст плавно и бережно. — Тебе... Тебе легче? — Чуя обнимает сзади, прижимаясь вплотную. — Ты знаешь, милый, почему я жив? Да, я жив. Я чувствую это. Я снова чувствую себя живым. Моя память не должна давить меня. Ты украл моё одиночество, и теперь я хочу начать заново. Краски заката для меня догорели, но... Я хочу познать эти краски ещё раз. Будто в первый. Я помню о Ней, но... Я люблю тебя. После того дня Чуя не узнавал своего художника: он слишком много говорил о жизни. О своём месте в ней. О том, что, быть может, мог сотворить с собою. Но не сотворил. Потому что, разбейся он о холодный асфальт, на его месте оказался бы Чуя. Так он считал. И не хотел, чтобы парень чувствовал это. Он собирал по осколкам свою хрустальную душу, и наполнял её заново.       Для него.             Благодаря ему. То, что казалось невозможным, всё-таки происходило. Дазай больше не пытался сломать стену между собой и смертью, выстроенную чувствами парня, а, напротив, только укреплял. Он держал Чую за руку и смотрел вокруг. Всё казалось ему новым. И поистине прекрасным. Дазай любил рисовать три вещи... Нет, теперь четыре. Чуя стал всем. Неожиданно, как-то совсем незаметно. Он просто был рядом. И радовался, искренне и неподдельно. Дазай снова улыбался. Небо казалось светлым и приветливым. Словно одобряло его поступки. Чуя, видя его таким, был счастлив. Иногда на его ресницах даже появлялась слезинка, которую художник сразу замечал и смахивал прочь, а после обнимал и целовал его щёки. — Здесь не должно быть слёз. Дазай по прежнему был бледен, имел тонкие руки, изящные пальцы и тихий голос. Но глаза его горели жизнью. Сияли, искрились. Он смотрел с любовью. Чуя по прежнему был мил и хрупок, имел красивые плечи и глубокие глаза. Но неизменно было в нём одно: он был рядом. И от того сам же был счастливым. А Дазай любил его счастье. Старательно вырисовывал черты милого лица на холсте. Когда же портрет был готов, художник чувствовал новый свет внутри себя. Новый смысл вокруг себя. Чуя наконец спал спокойно. Дазай любил смотреть на то, как по утрам он морщил носик из-за луча, пробившегося сквозь зашторенное окно. Любил пить утренний кофе в его компании. Любил наблюдать за ним, пока он читал книгу или писал что-нибудь. Любил целовать его плечи. Любил гулять с ним по набережной, и смотреть, как ветер играет с его волосами. Любил его. Его голос. Глаза. Ресницы. Родинки на теле и маленькие шрамы. Во всём он находил что-то по своему прекрасное. Чуя любил обнимать его по ночам и чувствовать тепло, прижимаясь как можно ближе. Любил его тихий шёпот на ухо и касания шеи губами. Любил смотреть, как он рисует, полностью забываясь под наплывом вдохновения. Любил его мягкие волосы, к которым хотелось прикасаться снова и снова. Любил поцелуи, доводящие до дрожи. Любил его. Его руки. Губы. Вены, исчерчивающие светлые запястья. Долгие вечерние разговоры. Он ценил каждую секунду, проведённую рядом. Они стали друг для друга целым миром. Чистым и ярким. Манящим и уютным. Верным и страстным. Заботливым и нежным. — Луна какая, смотри... — Чуя открывает дверь на балкон и выходит, держа Дазая за руку. — Красивая... — шатен смотрит вверх завороженным взглядом. Теперь даже мысли о полёте не было.       Не возникало.             Не собиралось возникать. В свете луны, могильному холоду он предпочёл теплоту любви. Целовал горячие губы, прижимая любимого к себе и слушая биение сердец. Дазай любил рисовать три вещи: море, закат и Её. Но Чую он всё-таки любил больше всего.