Об идеалах и масках

Адриан часто ловил себя на мысли о том, что восхищается Маринетт. Когда его друзья изумлялись, какой он необыкновенный человек и как ловко справляется со всеми своими обязанностями, делая всегда чуточку больше, чем было нужно, Адриан лишь усмехался. Конечно, он брал уроки китайского, занимался музыкой и фехтованием, примерно учился. Каждую среду Адриан исправно корпел над физикой до трёх часов ночи, чтобы вновь показать лучший, нет, исключительный результат и с улыбкой отвечать вопрошающим, что ему просто легко даётся предмет. Он растрачивал драгоценное время на съёмки, отказывая Нино на предложение зависнуть вместе, ведь ему нужно делать всё что угодно, лишь бы его физиономия украсила обложку очередного журнальчика. Всё что угодно, лишь бы он показал себя достойным молодым человеком. Всё что угодно, лишь бы его отец наконец-то был доволен. Вот и весь секрет успеха, состоящий из четырех букв, грозно вызвышающихся над всей его жалкой жизнью и приводящих в действие её механизмы: отец. Но никогда — папа. Стремление добиться объятий, редких, как солнечные затмения, вызвать лёгкую улыбку одобрения или выиграть счастливый приз в виде семейного вечера — его основная движущая сила и составляющая каждого дня. Адриан был уверен, что они так и будут сидеть по разные стороны длинного обеденного стола и не скажут ни единого искреннего слова. Ни в коем случае не сядут вместе, если отец вообще соизволит явиться на ужин. И, совершенно очевидно, они не скоро снова посмотрят фильм, с матерью в главных ролях или без неё. Эмили была единственным, что объединяло отца и сына, живущих в огромном доме. Редкие тёплые мгновения не изменили того, что всё, что у них есть, — тоска по ней. Только Адриан пытался двигаться дальше, тогда как его отец — нет. И у Адриана практически не было шансов на сближение. Но это не значило, что он терял надежду. Идеальный человек, тот парень с обложки! Адриан терпеть не мог повсюду натыкаться на тусклый взгляд своих же глаз. Он будто насмехался над Адрианом с многочисленных рекламных плакатов, и это была злая, грустная усмешка. Адриану было лестно, что Алье, Нино, Кагами и Маринетт нравились его фотографии, но он никак не мог взять в толк, что же в них такого. Что в них есть, кроме лжи и самообмана? Кроме дежурной улыбки, идеально выглаженной рубашки и этого тусклого взгляда? Наверное, только очевидность, что Адриан всегда лезет из кожи вон, чтобы получилось достойно. Даже если иногда всем сердцем ненавидит звук затвора фотоаппарата. Он не был свободен в выборе своего внешнего вида, увлечений и планов на будущее. Вся его любовь к фортепиано замыкалась во взгляде на таймер, отсчитывающим ровно тридцать минут до прихода преподавателя по китайскому. Адриану нравилась игра на музыкальном инструменте в те моменты, когда он был волен играть то, что хочет, так, как хочет и тогда, когда хочет сам, но подобные случаи выпадали настолько редко, что большую часть времени Адриан терпеть не мог музыку. И свою жизнь вместе с ней. Ведь отведённое ему время в этом бренном теле почти никогда не принадлежало ему самому. Да и существовал ли он сам в этом пустом доме, где жил по часам и обращал на себя внимание лишь Натали? Вот поэтому-то Адриан так восхищался Маринетт. Она тоже казалась идеальной, девушкой с обложки, но она была свободна. Адриан не забывал напомнить ей, что она потрясающий человек, потому что эта одна из немногих вещей, в истинности которых он не сомневался. Маринетт взваливала на себя кучу обязанностей, помогала всем вокруг, работала в пекарне и никогда не переставала шагать к своим мечтам. У неё были трогательные хвостики и неиссякаемый запас фантазии, и Адриан действительно был в восторге от выпавшей как-то возможности презентовать на показе её собственную шляпку. Потому что Маринетт этого заслуживала. Она трудилась не покладая рук, но не потому, что должна была, а потому, что работа приносила ей удовольствие. Адриан знал, как она бывает неловка и стеснительна, но когда Маринетт бралась за защиту пострадавших и за латание попранной справедливости, её голубые глаза сияли от решительности ещё ярче обычного. И напоминали ему о той, в чьи сети он уже попался. Проще говоря, Адриан был счастлив, что знаком с Маринетт, потому что она была для него таким же идеалом, как и он для неё. Никто не отменял неудач, но Маринетт умудрялась одаривать окружающих своей доброй улыбкой, что бы ни произошло. И, казалось, это не стоило ей никаких усилий. Но усилия приходилось прилагать Адриану. И он не мог избавиться от ощущения, что между ним и Маринетт пролегла толстая стена, потому что они слишком далеко друг от друга. Слишком разные. Маринетт невозможно представить, не воображая при этом аромат свежеиспечённой выпечки, весело потрескивающий семейный очаг и счастливые посиделки за видеоиграми. Жилище Маринетт было полно жизни, а её комнатка была крохотной по сравнению со внушительной обителью Агрестов, но в ней хотелось остаться подольше, желательно, — навсегда. Маринетт была совершенно неотделима от идеи простого уютного дома. Но Адриан, не имеющий в своих буднях такого спасительного якоря, не мог её понять. Его очаг никогда не горел. И, если честно, Адриан немного побаивался Маринетт. Потому что она олицетворяла всё то, что никогда не будет ему доступно, и была идеалом, которым он только казался. Адриан продолжал надеяться и пытаться удержать свою жизнь от крушения, но у него, в отличие от Маринетт, уже начали опускаться руки. Он не справлялся. И боялся то ли погасить своим присутствием неиссякаемый светоч — энергию Маринетт, то ли в нём сгореть. Конечно, Адриан не мог знать, что Маринетт черпает своё вдохновение в его фотографии под подушкой; что на неё, как и на него, постоянно накатывало чувство усталости, а бурлящая бодрость часто грозилась выкипеть и покинуть её на парочку столетий; что Маринетт никогда не позволяла себе даже думать о поражениях, ибо боялась потерять то, что заставляло чувствовать её себя порой такой счастливой. Адриана. Благодаря Адриану Маринетт не нужен был супергеройский костюм, чтобы оказаться частью чего-то необыкновенного. Когда-нибудь она перестанет растрачивать часы на спасение Парижа, а её слава покроется пылью. Но жизнь не утратит своей полноты, ведь в ней будет он.