Песнь заколдованного рода

Сны становились всё страннее. Не просто кошмары — это было что-то иное, словно сама ткань реальности начинала расползаться внутри меня. Когда закрывал глаза, передо мной не возникали образы — там были узоры: переплетения линий судеб, развалы древних заклинаний на мельчайшие архетипы, язык крови, говорящий с корнями деревьев, от которых дрожала земля. В этих узорах я видел не просто себя. Я видел: я не один. Время, словно песок, просачивался сквозь пальцы — оно уходит, и вместе с ним ускользает возможность изменить всё. Алексия молчала. С тех пор, как мы вернулись с чердака, она словно ушла в глубины собственного сознания. Ночи напролёт сидела у окна, записывая в свою старую кожаную тетрадь, часто стирала слёзы. Я не спрашивал — знал, что она готовится. И боится. — Они придут снова, — прошептала она однажды утром, голос её дрожал, — не эти, что были раньше. Другие. Ещё сильнее. Ещё злее. — Я не боюсь, — ответил я, пытаясь заглушить дрожь в голосе. — Ты зря. Потому что они не просто хотят забрать тебя. Они хотят превратить тебя в ритуал. В живой сосуд, через который они перепишут границы смерти. Я замер, слова пробили меня, как кинжал. — Ритуал? — Да. Они зовут это «новым телом для старой магии». Твоя кровь — ключ к их власти. Я вспомнил вкус пепла на языке, кровавый зов, который пульсировал внутри — он не был просто кровью. Это был зов, зов того, что во мне. — Почему ты знаешь всё это? Алексия отвернулась, её пальцы дрожали. — Я родилась в храме Круга, — сказала она наконец, — меня учили, что мир должен гореть, чтобы возродиться. Но я увидела, что они делают с детьми — такими, как ты. Тишина упала тяжёлым занавесом. — Что именно? — Меня воспитывали как дитя будущего, но когда я увидела, что они творят с «чужими», я сбежала и спряталась у твоей бабушки Асхне. Она спасла меня, научила и приняла. Я с трудом дышал. Не от сомнений, а от осознания: каждый из нас несёт свою боль и проклятие. — Значит, мы оба бежали? Она впервые крепко сжала мою руку. — Теперь нельзя бежать. Нужно идти вперёд. К вечеру в библиотеке под иллюзией в подвале я нашёл записи бабушки. Там говорилось о древнем ритуале — замыкании имени. Он лишал культ возможности использовать тебя как якорь. Но это означало отказаться от имени — отказаться от того, кем я был. — Ты не должен этого делать, — шептала Алексия, когда я чертил круг. — Я должен. Пока у меня есть имя, они найдут меня. — А если ты забудешь себя? Я улыбнулся — впервые за долгое время. — Тогда ты будешь напоминать. Ритуал был болью — не физической, а глубже. Когда каждый слог имени выжигается из тебя, как пятно на старой пергаментной странице, оставляя пустоту, но в этой пустоте рождается новое. В ту ночь мы бежали не из страха, а чтобы найти ответы. Алексия повела меня в старую часовню за городом — когда-то культ служил здесь. Камни были покрыты мхом, но стены хранили силу. — Здесь ты узнаешь правду — о себе, о них и о бабушке. Она приложила к моему лбу амулет — тот, что всегда носила на шее. — Это часть Асхне. Она вложила в него воспоминания. Он покажет. И мир изменился. Я оказался в теле женщины — седые волосы, руки с татуировками. Вокруг пылал огонь, люди в мантиях стояли вокруг. Она держала ребёнка — меня — на руках. — Он не будет их сосудом, — твёрдо сказала она. — Ты не спрячешь его. Он — кровь двух миров, — ответил кто-то в маске, голос резал воздух. — Тогда пусть он станет третьим. Она вырвала своё сердце из груди — буквально — и вложила его в амулет. — Пока это сердце существует — он свободен. Я вынырнул с криком, тело горело. Алексия поддерживала меня. — Ты видел? — Она знала всё с самого начала. — Она не смогла остановить культ, но дала тебе выбор. И я сделал его. Мы поклялись: не позволим культу переписать мир. Даже если придётся пожертвовать собой. Я перестал быть мальчиком, которого преследовали сны. Я стал — огнём между тенями. И уже слышал зов крови, зов, что будет вести меня вперёд.