Шантаж

Голова - точно шар, налитый свинцовой болью, в висках пульсирует кровь, непонятный шум, больше похожий на радиопомехи - всё, что он слышит сейчас. Глаза предательски не хотят открываться, а пересохшие губы и вовсе намертво склеились. Костя ещё не пришел в себя окончательно, но боль уже накрыла его тело тяжелым одеялом. Разум барахлил, и перед темнотой закрытых глаз вспышками мерцали картинки: полупустая ночная дорога. Свет уличных фонарей. Шум мотора. Пролетающие мимо вывески спящих магазинов. А затем резкий удар ярких белых фар в глаза. Непонятный грохот. Визг тормозов. Лязг металла... И боль-боль-боль. Он не помнит, как отлетел на обочину, как страшно закричал, когда тело точно прошибло молнией, как слышал свои собственные хрипы в груди и до дрожи противный хруст во время приземления, как смотрел в звездное небо, расплывающееся перед глазами, как задыхался, как захлебывался кровью и одними лишь губами шептал что-то о маме, не находя сил выдавить из себя ничего, кроме слабых болезненных стонов. "Мне не встать..." Он не помнит, но раны, бинты, гипсы и тупая боль насильно восстанавливают память. Костя пролежал так минут пять, затем медленно открыл глаза, щурясь от слишком светлых оттенков палаты. Сейчас глаза - единственная часть тела, которая ему подчинялась. Он лениво осмотрелся: обычная больничная палата, ничего особенного. Взглядом прошелся по всей комнате и остановился на диване слева от себя - неприлично белая мебель в паре метров от койки, а на ней спящий Федя. Кучаев понимает, что сейчас, по идее, должен разозлиться, тяжело вздохнуть и, собрав остатки сил, позвать медсестру, чтоб она выкинула этого урода. Желательно в окно. Но почему-то злость в его душе не рождается. Разум ещё не включился, и Косте сложно разобрать собственные мысли: он может только чувствовать. Неспеша обводя спящего взглядом, он сам не заметил, как слабо приподнялся уголок его губ. Чалов полулежал, наклонившись на подлокотник и придерживая голову рукой. Его черная кофта расстегнута и немного сползла с плеча, левая рука вытащена из рукава, а на сгибе локтя виднеется свежий бинт. Костя хоть и не был сейчас в состоянии думать, но об этом догадаться было не сложно: Чалов стал ему донором. Этот факт в сочетании с непривычно милым и домашним образом Феди вынуждал парня слабо улыбаться. Он с необъяснимым радостным интересом рассматривал чужие кудряшки, в которых запутались солнечные зайчики, расслабленные губы, то и дело облизываемые Федей, потому что слюнка капает, маленький белый пластырь на брови и джинсы, совсем немного приспущенные на тазовую косточку. Ещё несколько часов назад Костя хотел убить этого человека, рычал ему в лицо, извергая проклятия, бил с особой жестокостью, не жалея сил. Но сейчас он не просто не хочет вновь устроить скандал... Он рад ему. Рад видеть Федю здесь, рад, что он рядом. Никто из тех, кого Костя называл своими приятелями, с кем гулял и веселился - никто не пришел. А тот, кто почти неделю издевался, шантажировал, называл наркоманом и подрался с ним в коридоре - он здесь, спит на диване, морща нос от щекотный лучей солнца. Где-то в больной груди Кости разливалась теплой, тягучей смолой приятное чувство. Он ощущал свой учащенный пульс, холодок в солнечном сплетении, натягивающуюся улыбку. Он с ужасом понимал, что это такое, но остановиться, одернуть себя не мог: разум спал, главенствовали чувства. Федя сонно хмыкнул и потер руками глаза, зевая - Костя тут же вернулся в прежний вид. Чалов, щурясь, осмотрел комнату, затем потянулся и поднялся. Разминая затекшую шею, он подошел к койке поближе и мягко улыбнулся ещё "не проснувшемуся" Кучаеву. Революция чувств у Феди случилась ещё ночью, когда он сидел в коридоре больницы, томимый мучительным ожиданием, и медленно осознавал, как на самом деле относится к Косте. Почему не хотел отпускать из своего "рабства". Времени все обдумать у него было предостаточно. Вчера после звонка он долго не колебался и сразу поехал в больницу, почти ничего не объясняя друзьям. Уже тогда он заподозрил неладное, чувствуя волнение и страх. Страх потерять Костю... Человека, которого он хотел задушить, которого мучил своими заданиями, использовал. Теперь он мчится к нему через всю Москву и ругает самыми страшными матами его этот проклятый байк. В тот момент он думал, что им движет чувство вины, но, когда вечером он не поехал домой, остался в удушающе белом коридоре в надежде попасть в палату на следующий день, Федя понял, что по уши влип. Он посмеивался с собственных чувств, самовольно зарождающихся в груди, распускающихся и точно лианы окутывающих ребра, но даже не пытался сопротивляться: слишком поздно, бесполезно, да и сил не осталось. Он сидел, откинув голову на стену, и безвольно тонул в процессе, позволяя лианам обвить всё своё тело. Ночь была долгой, но на утро, когда его всё-таки впустили в палату, Чалов вынес окончательный и бесповоротный вердикт - без Кости он не сможет. - Твоя побитая рожа теперь ещё страшнее, - тихо усмехнулся парень и встал около койки. - На себя посмотри, - неожиданно буркнул Кучаев, не открывая глаз. - О, ты живой что ли? Я надеялся, твоя душа уже кипит в адском котле. - Не дождешься, - Костя открыл глаза, - Че ты тут делаешь вообще? - Жизнь твою спасаю, фарш недоделанный. - За это тоже рабом сделаешь? - Может, и сделаю, - закатил глаза Федя. - Тогда нахрен мне ничего не надо, - Костя приподнял руку с подсоединенной капельницей, - отсасывай обратно свою ядовитую кровь. - Отсасывать - это твоя работа, - засмеялся Чалов, - успокойся, буйный. Считай, это моё извинение за издевательства. Костя лишь вздохнул, опустил руку обратно и прикрыл глаза. Федя подошел к капельнице, рассматривая жидкость. - И всё-таки, чтоб тему раз и навсегда закрыть, скажи, что ты там делал? И зачем? - Я не наркоман, - впервые эту фразу Кучаев произнес спокойно, - я курьер. - И нахрена? Приключений мало? - Случай, Чал, - парень открыл глаза и повернул голову, - мои родные в Рязани, я живу один в Москве на съемной квартире и чуть ли не каждые два дня гуляю по барам. Никогда не задумывался, откуда у меня деньги? - Я всегда думал, что ты элитная проститутка. - А я всегда думал, что ты гандон штопанный, - недовольно фыркнул Костя, - хотя погодите-ка... Я и сейчас так думаю. - Ну а что? Ты посмотри на себя, - усмехнулся Федя, - смазливое лицо, подкаченное тело. Эскортник в чистом виде. - Ещё слово и твоя смерть станет скоропостижной. - Ой, да что ты сделаешь? - Чалов подошел к койке и наклонился над Костей, - Ты даже сопротивляться не сможешь. - А ты так уверен, что я буду пытаться? - Костя посмотрел точно в глаза Чалова, будто читая его мысли и сверкая магической зеленью радужки, несоответствующе живой и яркой на фоне разбитого тела. Федя не стал сдерживать себя, ругать, оправдываться: если хочу - то сделаю и плевать на всё и вся. Он наклонился ниже и накрыл чужие губы своими в спокойном поцелуе. И даже когда буквально через секунду получил удар по ребрам, он не пожалел о содеянном. Как хорошо, что Костя сейчас слаб и кулаком своим лишь оттолкнул, Чалов отстранился. - Ебаный извращенец, - грозно прошипел Кучаев и схватил парня за шею сзади свободной от капельницы рукой, - если об этом узнает хоть одна живая душа - ляжешь в соседнем отделении. Здание слева - морг, поэтому Федя усмехнулся, совершенно не смутившись. Костя тихо прорычал что-то про "больную голову" и притянул парня обратно, настойчиво и сладко целуя. Чалов, кажется, даже не был удивлен: он ответил и зарылся пальцами одной руки в чужих волосах. Сухие губы Кости отдавали привкусом медикаментов, а теплый язык так лихо блуждал по зубам Феди, будто это не первый поцелуй, а, как минимум, 15-ый. Но Федя совершенно не против: он касался кончиком языка уголков чужих губ и пошло ухмылялся. Костины пальцы слегка сжимали шею, а Чалов не смел прикоснуться даже к щеке парня, боясь сделать больно. Сейчас он - бледный, с синяками и кровоподтеками, весь в бинтах - выглядит таким хрупким и беззащитным, что даже поцелуй, казалось, причинял ему боль. Но инициатива говорила об обратном. Будто знакомы всю жизнь, будто знали, что это случится, будто никого не боятся и не стесняются, будто все, что сейчас нужно - это ласковые прикосновения и жаркие выдохи прямо в губы. Костю выписал из больницы через пару недель, и тот сразу свинтил домой. В этой мрачно светлой палате, пропитанной запахом лекарств и болезни, было жутко скучно, а возвращение в квартиру стало настоящим праздником. Хоть и бывает он тут нечасто, но по сравнению с больницей, здесь настоящее уютное гнездышко. Федя заезжал к нему каждый день после универа, чтоб сделать перевязку - даже спросил медсестер, как это делается. Первые разы получалось не очень умело, на что Костя недовольно ворчал что-то про кривые руки. Зато в третий раз Чалов справился почти за 20 минут. - Руку подними, - командовал он. - А их обязательно каждый день делать? - Ты будто не слышал, что врач говорил. Костя обреченно вздыхает и чуть морщится, когда Федя прикладывает повязку к шву на ребрах. - Кучай, - позвал каким-то странным голосом Чалов, перематывая торс парня бинтом. - Что? - Что это за херня? - Твоё отражение в зеркале. - Я серьёзно, - он покрепче завязал краешки бинта, - что у нас с тобой происходит? - Хочешь повыяснять отношения? - усмехнулся Костя, хотя прекрасно понимал, что Федя имел в виду. - Ну а что ещё делать? Как бы штампованно это ни звучало, но... Вот кто я тебе? Приятель? Друг? А разве друзья сосутся в больничной палате? Кучаев нахмурился, стараясь сформулировать свои мысли. Федя выжидательно смотрел. - Да, ты не друг, но... - он вздохнул, посмотрел в глаза парню, и в этом взгляде Чалов прочитал так и не сформулированные Костей ответы на все свои вопросы, - но не говори о любви. О чем угодно, но не о ней. Федя кивнул, понимая, что сам думал о том же. Между ними не любовь, нет. Ведь с детства их учили, что мальчик любит девочку. Чувства между парнями - это что-то совершенно бредовое и невозможное, неправильное и несуществующее. Между ними нечто большее, чем антиреалистичная любовь: что-то, чего понять они не могут, да и, словом, не особо пытаются. У них язык не повернётся назвать друг друга "любимым" или "милым" - сюда больше подходит определение "мой человек". Это не любовь, но Костя знает, что Чалов любит заезжать к нему: рубиться в приставку, смотреть фильмы или играть на богом забытом синтезаторе, который под его руками вместо привычных отрывистых, резких звуков выдает плавную, переливающуюся мелодию. А ещё Костя знает, как Федя любит, что бы в квартире было прохладно и свежо, поэтому перед его приездом открывает все окна настежь, а сам надевает теплые носки и кофту, ибо мерзнет. Это не любовь, но Федя знает, что у Кости вечно пустой холодильник. И о его тайной, но такой большой страсти к пироженкам "корзиночка" он тоже знает, поэтому помимо нормальной еды - чаще пиццы или какой-нибудь лазаньи из местой столовой - он всегда покупает парочку пироженых и с едва уловимой улыбкой наблюдает за тем, как Костя старается откусить, не испачкав кончик носа в креме. Но пачкает, и не замечает даже, а Федя лишь смеётся и заставляет того хрюкать, мол, не стесняйся, говори на своем языке. Костя злится, убирает крем пальцем и больно кусает парня за скулы или шею. Чалов шипит, сжимает чужую футболку в руках, отодвигая, но ни слова не говорит против. Даже когда чувствует, что Костя перебарщивает с силой, и под кожей один за другим лопаются капилляры. У Феди укусы на синяках и синяки на укусах, но он не стесняется, не останавливает. Федя уже понял, как важна свобода для Кучаева и больше даже не пытается её ограничивать, но Костя сам, добровольно связал их тонкой красной нитью. И где бы он ни гулял, где бы не пропадал, с кем бы не пил, Чалов знает - он всегда ответит на звонок. Поднимет трубку, на федино "Алло?" пошутит любимое "хуем по лбу не дало?", или же, если спал (а такое бывает), недовольно зафырчит в трубку, но никогда не проигнорирует его звонок, никогда не соврет о том, чем занят. И по первому зову, будь он дома или в баре, на улице, в гостях, днем или в три утра - сорвется и приедет. Страшно обматерит, конечно, но не оставит. И Федя это знает: пусть Костя и свободолюбивый, невыносимо упрямый, вспыльчивый, но его. Кучаев - его человек, каким бы он ни был. Костя не оставил своих веселых прогулок с шумными компаниями, его жизнь ими так пропиталась, что это развлечение стало почти привычкой. Не изменилось почти ничего, за исключением того, что изредка к ним мог присоединиться Федя и того, что квартира Кучаева теперь закрыта для всех. Раньше здесь частенько бывали гости - девушки, в основном, но находились они там максимум часов 12, из которых большая часть - в спальне. Сейчас же вход им закрыт, потому что в комнате на стуле висит толстовка Феди, в ванной - его зубная щетка, около синтезатора - небольшой пуфик, а на столе - две кружки, в которых по утрам разлит манящий ароматом горячий кофе. Постель вечно сбита, окна открыты, на столике лежат два игровых джойстика, а в холодильнике - разные вкусности к просмотру фильма. Костя ничего из этого не стесняется: ни вещей Феди в его шкафу, ни его полотенца на двери, ни дурацкой кружки, которую он почему-то обожает. Просто Кучаев не хочет, чтобы кто-то лез в эту шаткую атмосферу уюта, которую Чалову удалось создать в такой, казалось бы, безнадежно холодной квартире. Их уют, конечно, резко отличается от всеобщего понимания этого слова - вряд ли кто-то считает уютным скомканную простынь, коробку из-под пиццы под кроватью и везде валяющиеся чужие вещи - но им так нравится, им так комфортно, и никто другой сюда не вхож. И кто бы мог подумать, что "ближе, чем в кровати" окажется именно Федя?.. Костя ушел с той работы. Неизвестно, каким правдами и неправдами, обещаниями, угрозами, но в один вечер, когда Чалов в очередной раз пришел к нему, Кучаев достал бутылку виски и торжественно объявил, что сменил одну зависимость на другую. Федя не стал уточнять, что за зависимости он имел в виду, потому что сам всё прекрасно понял: как курьер он больше никому ничего не должен: контракт, который больше напоминал электрический ошейник, расторгнут. Но на место такого рабочего "рабства" явилась зависимость поприятнее - привязанность к Феде. Костя не сказал это вслух, просто тонко намекнул, но Чалову и этого вполне достаточно. - Слушай, а тогда с Копой ты по взгляду что ли прочитал, что его надо убрать? - усмехнулся Чалов, отпивая из бокала крепкий напиток. - Не совсем, - Кучаев пожал плечами и наклонился на спинку дивана. - А зачем тогда? И что вы вообще там делали? - Просто чувствовал, что и сам немного в этом виноват, - Федя вопросительно посмотрел на парня, и тот пояснил, - Ну, как думаешь, чего это Макса так неожиданно в деканат вызвали? - Так это ты? Зачем? - Поговорить хотел. Без лишних ушей. А с Копой просто поболтали за магазином и разошлись. - Дипломат... - парень снова сделал глоток. В этот день Федя не поехал домой, а на утро они вместе пришли в универ и разошлись по своим делам. Макс с Егором, разумеется, не могли не заметить явного сближения между Костей и Федей, но насколько они теперь близко общаются, никто и предположить не мог. А сами парни лишь отмахивались, умело съезжали с темы и ничего никому не объясняли. Как можно объяснить то, чего не понимаешь сам? Федя у Кости в телефоне записан как "кудрявое чмо", а Костя у Феди - "недофарш", но они оба едва заметно улыбаются уголками губ, когда видят эти слова на экране. Звонят редко, в основном по делу. Предпочитают видеться вживую. Чалов любит проводить кончиками пальцев по шраму на ребрах Кучаева, любит зарываться носом в его волосах, любит лечь на его грудь и слушать размеренное дыхание. А Костя любит прикусывать его губы, когда целует, гладить пальцами острые скулы, сжимать в руке его футболку и игриво царапать грудь. Ронять на кровать спиной, тут же нависая сверху, и читать в чайных глазах просьбу не останавливаться. Видеть его хитрую ухмылку, слышать учащающееся дыхание. Костя знает, как быстро Феде сносит крышу, когда он покрывает его шею поцелуями и укусами, когда спускается ниже, когда проводит ладонями по торсу, пересчитывая пальцами его ребра, когда нарочно касается ногами и бедрами нарастающее напряжение под его ширинкой. Федя ерзает, шипит, тихо матерится и пытается все сделать сам, но Костя прикусывает его возбуждение сквозь боксеры, сжимая одновременно бедра в руках, и Чалов повержен: он прогибается, откидывает голову назад, глубоко дышит. Но даже после этого Костя не торопится: медленно раздевается, то садясь на парня и ерзая тазом, то пододвигаясь близко, упираясь пахом в пах. Федя не выдерживает, собирает остатки сил и, злобно ругая этого демона, который даже тут, сука, не упускает возможности поиздеваться, хватает его за плечи. Костя лишь ухмыляется, перехватывает руки парня и уводит вверх над головой, прижимая к кровати. Феде остается лишь извиваться и поскуливать под ним от бешенного желания и адского возбуждения. Но и у него есть свои фишки. Чалов знает, как Костю бесит, когда он сдерживается: кусает руки и губы, жмурится, прерывисто дышит, выпуская только лишь тихие, сдавленные стоны на вдохе. Кучаев злится, рычит, сильнее хватает руками бока парня и давит на поясницу, прогибая ещё больше. Ему важно слышать Федю, он упивается его сладкими и громкими стонами, заводится сильнее: федина отдача - 50% его наслаждения. Но Чалов упирается до последнего, пока звезды из глаз не посыпятся. И лишь когда Костя бесщадно исцарапывает его спину, когда хватает за горло, притягивает на себя и грубо целует до тех пор, пока Федя не начинает полузадушенно мяукать, когда он делает движения более резкими и жесткими - Чалов сдается. Выпускает насыщенные гортанные стоны, заполняет ими комнату и совершенно не думает об открытых настежь окнах. Затуманенное сознание, кажется, не сможет сейчас даже имени своего вспомнить, но из груди всё равно рвется "Костя" вперемешку с рычанием и стонами, ведь именно этого он и добивался своим упрямством. И вот теперь, когда Чалов будто теряет рассудок, закатывая глаза и цепляясь за простыню, Косте самому сносит крышу. Их секс страстный, грубый, громкий, больше напоминающий ссору, ведь они только и делают, что пытаются вывести друг друга из себя. Но даже при такой кажущейся ненависти, они по-своему нежны. Костя знает каждый сантиметр фединого тела, знает значение каждого его вздоха, знает, когда нужно быть настойчивее, когда лучше отдать инициативу. Федя, в свою очередь, прекрасно ощущает возбуждение Кучаева. Знает, как доставить ему максимальное удовольствие, как повернуться, когда проявить грубость, а когда ласку. Знает, что тот просто с ума сходит, когда Чалов проводит кончиком языка по краешку уха или кадыку, когда царапает его шею и лопатки. Они чувствуют друг друга, как никто другой, наслаждаются друг другом, как никто не сможет, они друг другу ближе, чем всякие там "влюбленные". Костю бесят федины кудряшки по утрам. Он, ещё спящий, с ними выглядит, как самый настоящий ангелок, но Кучаев точно знает: Чалов - то ещё адское отродье. Его эта многоликость, контрастность невыдуманных образов Костю раздражает. Тем, что безжалостно подкупает и не оставляет ни малейшего шанса - Костя уже улыбается уголками губ. То, что через минут пять он вымочит эти кудряшки водой из бутылки - ничего не значит. После ночёвки у Кости Федя больше похож на потерпевшего, чем на влюблённого, но ему плевать - ему в кайф. Тем более, у них же нелюбовь. Они так ни разу и не сказали друг другу "люблю", потому что это слово - табу. С самого первого дня негласным договором было установлено: их чувства - нечто необычное, неизвестное. То, что не нужно говорить вслух, то, что не нужно проявлять особым образом, то, что читается в глазах...