Архонты: моральный кодекс якудза

— Так, значит, у тебя есть знакомый в Отделе по делам одарённых? Чуя затушил сигарету и отхлебнул кофе. Горький, он хорошо вязал во рту. Посмотрел на Дазая напротив, который к своей кружке притрагивался не больше пары раз за всё время их утреннего диалога. А хотя это всё больше походило на монолог, который Дазай отчаянно тянул и не хотел начинать до вчерашней ночи. Он смотрел на тёмную жижу и рассказывал о том, что два года назад Ода Сакуноске погиб в результате тёрок с какой-то иностранной группировкой, посягнувшей на Йокогаму. Несложно было догадаться, кто на самом деле закрутил всю эту дурь и поджёг, разливая безумные деяния той шайки. Мори убил Оду Сакуноске с какой-то очень изощрённой целью. — Тогда я не понимал, почему, — сказал Дазай, хмурясь в этом рассказе даже больше обычного Накахары, — но узнав твою историю, я могу судить, что он боялся меня отпускать. — Имеешь в виду, что в один прекрасный день твоя способность должна остановить мою? — А мои мозги ещё и выдумать, как уравновесить её. В этом они схожи с кайчо Хирацука. Ода Сакуноске хотел покинуть мафию. Хотел и Дазая утащить с собой. Хотел начать жить обычным мирным человеком, каким был до неё. Хотел написать книгу, взять детей из приюта, купить дом в черте города у моря и выращивать собственные овощи и фрукты. В общем, Чуя подвёл итог, хотел сопливой фиговины про заезженное «долго и счастливо». Долго умирать ему не пришлось, счастливым он, увы, не стал. Логично, что Мори всеми руками и когтями вцепился в Дазая, когда над головой кумичо нависла угроза пропажи идеального антидота против разрушения, что собиралось нагрянуть совсем скоро. Чуя узнал, что Ода Сакуноске стал уязвимым местом Дазая ещё несколько лет назад, а сейчас Хирацука-кай снова разбередили эту рану и давили на верность Дазая покойному другу. Карикатура пешки, вырезка из книги по шахматам, манипуляция книгой с душой Сакуноске… Поразительный самоконтроль Дазая: Хирацука играла с дорогим ему человеком, как с пластиковым колечком от бутылки — мусором, который раньше выполнял функцию, но теперь в любой момент мог отправиться в корзину. Насколько он силился и сковывал свою ярость, чтобы не уничтожить эту мразотную дуру? Чуя почувствовал гадкий привкус отвращения к человеку, который являлся его родственником, но её поступки перечёркивали все возможные лояльные отношения, которые могли бы проснуться в Чуе на фоне круглого сиротства. Он чувствовал себя гадко, понимая, что Хирацука была единственной живой «семьёй» и имела настолько гнусные способы воздействия. Будто Чую снова окунули в чернильные пятна грязи и унизили. Дазай рассказал, что у него появилось много связей благодаря мести ради Оды, некоторые из них были ещё до его смерти, некоторые вырисовались из-за обстоятельств, в которые влезал Дазай. Так или иначе, он не то чтобы гордился своими информаторами, но не жаловался на то, каким путём они были найдены. — Если собрать в кучу всё то, что нам известно, можно сделать выводы, что ничего нам не известно. Чуя хмыкнул: — Гениальное умозаключение. Дазай осудил его, но затем снова принялся говорить. — Хирацука-кай обладают связями покрепче Каякучи-гуми, но даже они не смогли найти того человека, который сделал с тобой это. Я подумал: почему они сразу не обратились в Отдел? И послал письмо об этом одному своему давнему знакомому. — Ты можешь просто говорить по существу, а не кидаться этими мыльными знакомыми? Дазай усмехнулся и кивнул. Он сделал первый глоток за всё длительное время и отодвинул чашку, продолжая. — Хирацука-кай в чёрном списке у Особого отдела. Лицо Чуи вытянулось, и он поднял брови в неверии. — То есть как это? Разве возможно, что клан политиков не найдёт подход к Особому отделу? Дазай пожал плечами и откинулся на спинку стула. Они сидели в переговорной, которая стала их обеденной зоной и одновременно местом откровений. Шторы плотно завешаны, солнца не было видно, и от того размывалось понимание реальности и течения времени. Обычно Чуя хорошо ориентировался в своей квартире и без часов, но в новой обстановке он терялся и не понимал, сидят они с Дазаем уже час, может, два или вообще прошло не больше тридцати минут. Искусственный свет стирал границы. — Может, они сделали что-то не по уставу Отдела или не передали им какого-нибудь особо опасного одарённого. В конце концов, силы их людей изрядно портят нам нервы. Чуя согласился с этим — нельзя не согласиться. Он осмотрелся по сторонам и вздохнул, обнимая обеими ладонями полупустую чашку. — И когда ты пойдёшь в Отдел? Дазай помолчал. Он отстранённо посмотрел за плечо Чуи, а потом уткнулся опять в кофейную жидкость. Его поведение не вызвало у Чуи большого удивления и подозрения — это он успел уже ощутить, когда встал с постели и выполз на плутовские комплименты Дазая официантке, закатывающей тележку рум-сервиса. Чуя выглядел, вероятно, очень потерянным, потому что его вид развеселил Дазая и заставил того поинтересоваться, неужели он не ожидал, что тот будет здесь. — Вообще-то, да, — сказал честно Чуя, подходя к тележке и заглядывая под крышки блюд. Он удовлетворительно прикрыл их и повернулся к любопытно осматривающему его Дазаю. Сложил руки на груди и отвернулся к тёмному окну. — Я думал, что ты, как всегда, угребёшь ластами и сделаешь вид, что ничего не должен. Дазай довольно сообщил, что ему нравится рушить ожидания других, а затем подхватил пару тарелок и гордо заковылял в сторону переговорной. Вот так они и оказались там, где сейчас. И, пожалуй, сейчас Чуя мог с уверенностью сказать, что вся эта беззаботная показушность была не больше чем попыткой унять нервозность. Дазай переживал: ему явно давалось всё это объяснение с большим трудом, и Чуя даже подумал, что, наверное, тот действительно больше ни с кем не был так честен. И если ему и впрямь так нужен он, Чуя, то сложно представить, через какие свои преграды Дазай переступит, чтобы заполучить желаемое. Дай мне немного себя, и ты увидишь, как легко можешь мной управлять. О чём вообще думал Дазай, когда ляпал это? Идиот. Если Чуя поверит в эти слова, то разве это не прямой намёк, что он может пользоваться дазаевскими навыками и информационными связями, как ему вздумается, а потом вообще уничтожить Дазая, и пропади вся эта херь пропадом? Что вообще было у него в голове? Он буквально вверил себя в руки Чуи и сказал: «На, это твоё». Ужасно, насколько же ужасно будет падать с вершин этих иллюзий, если Чуя купится на это? Полное дерьмо. — Ты выглядишь так, будто я выкурил твою последнюю сигарету, — заметил Дазай. Чуя поспешил свести тему со своего явного выпада из реальности и напомнил: — Ты думаешь идти в Отдел или нет? Дазай выглядел огорчённым, что его молчание тоже не прошло мимо. Он дул кофе, специально долго отпивая короткими глотками. Осмотрел всю комнату, пошкрябал бинты на запястье, а затем натянул маску спокойствия и кивнул. — Да, я собираюсь туда. Может быть, завтра. Чуя испытующе прищурился. Он видел, что что-то явное и очень неприятное мешало Дазаю. Он наверняка решил замолчать это, но то ли сам себе настолько вытрахал весь мозг ночью, то ли решил, что Чуя не станет акцентировать на этом внимание, но Дазай точно мог бы более умело скрыть своё замешательство и не давать считывать его так легко. Но он не сделал этого. Решив, что пока с него хватит новой информации о дазаевских необычных целях, Чуя сменил тему: — Я вчера беседовал с Анэ-сан. Дазай приподнял уголок брови. — Ты всё же сделал это? — Да. — Чуя позволил себе слегка откинуться назад. Он поцокал ногтем ручку керамической кружки, смахивая несуществующую песчинку. — Она подтвердила, что Каякучи-гуми проверяли меня. — Проверяли? — Лицо Дазая стало жёстче. — То есть? Ты понял, что взрыв устроили они? Чуя беспечно пожал плечами. — Предположил. — Ты что, блефовал? — Пришлось. — И быстро продолжил, пока Дазай не смерил бы его оценочным взглядом, кричащим о не шибко ловких мозгах Накахары: — Я не с потолка это взял, Дазай. Тебя не было в здании, ты не видел тип бомб, которые всё это сделали. Дазай усмехнулся и махнул рукой: — Тогда валяй. — В общем, меня напрягло то, насколько мощной была волна и как быстро распалялись новые взрывы с прибавлением огня. Градус там зашкаливал, я спалил все шмотки, пока лез наверх. — Намекаешь на высокий уровень защиты от распада под градусами? Октоген, который часто добавляет Мори? — Возможно. В конце концов, Хирацука-кай сделали себе имя тех, кто использует своих людей, как пушечное мясо и херит их. А ещё с любовью этой дуры к Европе я быстрее поверю, что она сделала бы взрывчатку типа Шпренгеля на месте и заставила бы стать её активатором. Они же ёбаные камикадзе как-никак. Дазай согласно кивнул и постучал пальцем по столу, обдумывая. — Взрыв был бы в разы меньше, это было бы менее убыточно по мирным, но достаточно пафосно для Хирацука. — Именно. Они бы просто хотели показать свою мощь в очередной раз. Может, даже опять сделали из этого какой-то лютый перфоманс. В общем, они бы не стали сразу кидать мне мощную бомбу, так как они трясутся, чтобы моя сила не вышла из-под контроля. — Но Мори тоже следит за тобой. — Да, но в отличие от Хирацука, он знает, что привязал меня к тебе достаточно крепко, чтобы всё не полетело к чёрту в пекло. Мы сами заставили Хирацука думать, что не товарищи, разве не очевидно, что они будут осторожничать? Дазай согласился с этим и спросил: — Значит, Анэ-сан так просто рассказала тебе, что это была проверка? Чем ты её взял? Чуя нахмурился, вспоминая диалог, а потом мысли подкинули ему яркое воспоминание преклонения головы и твёрдое, полное несгибаемости лицо Озаки. Она же отдала ему своё расположение, вверила ему в руки с вот этой вот ужасно выносящей всё из груди фразой: «Жизнь за жизнь». И боже, она сказала, что он будет тем, кто поведёт за собой людей, она сказала это тем тоном, каким всегда мама ему твердила, когда расчёсывала волосы и гладила по голове. Она заставила его почувствовать себя одновременно и самым ущербным, скатившимся в бездну человеком, и простым ребёнком, каким он был больше десяти лет назад. Чуя рвано выдохнул и прикрыл глаза, силясь унять звенящий шум в висках. Он помассировал веки большим и указательным, надолго задержал пальцы на переносице. Наконец посмотрел на Дазая и мрачно ответил: — Она поклялась мне. Лицо Дазая вытянулось даже больше, чем недавно Чуя глупо хлопал глазами на факт о чёрном списке и Хирацука-кай. Он тяжело прошёлся по всей фигуре Чуи, будто пытаясь найти подтверждение его словам прямо на теле. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но Чуя быстро перебил: — Она сказала: «Жизнь за жизнь». Осаму прикрыл рот, отвёл взгляд и сложил руки в замок на столе перед собой. Он о чём-то думал, что-то анализировал и по тому, как бегал его взгляд в стороны, эту фразу он более чем понял. Уголок его губ дёрнулся в кривой усмешке, а затем он тихо проговорил: — Выходит, мой план прошёл успешно. Долго же она думала. Чуя напрягся и поджал губы. Настороженно свёл брови: — Как это понимать? Дазай не ответил, только махнул рукой и встал с насиженного места. Потянулся и покачался в стороны, разминаясь. Чуя наблюдал, как он делал все незамысловатые движения растяжки рук. Затем Дазай обошёл стол, останавливаясь за спиной, опустил ладони на плечи и наклонился, коротко чмокая в макушку. — Этот секретик я придержу до лучших времен, солнце. А пока, — он поддел волосы с шеи одним указательным пальцем и провёл по загрубевшей короткой бороздой царапине на позвонке, — расскажи мне, как ты получил это. Чуя заелозил на стуле и попытался уйти от щекочущего прикосновения. Он хмуро буркнул, будто Дазай совсем растерял мозги и уже не мог сложить два плюс два: — Должна же Анэ-сан как-то выражать недовольство, что её загнали в угол. Чуя не видел Дазая за спиной, но стойкое ощущение злого собственничества окинуло его, как цунами. Чуя снова подумал, насколько же сильно Дазаю рвало крышу и как так вышло, что именно от наследника Накахара-кай. Высшая степень извращения. Он кинул сухое «понятно» и отошёл, а Чуя невольно расслабился и тихо выдохнул. Он проследил за перемещениями Дазая и сбором документов в портфель. Странное ощущение, что между ними разлилось что-то очень вязкое и тёмное не покидало его ещё с того момента, как он продрал глаза и выполз закутанный в простыни из комнаты. Весь вид Дазая настораживал и заставлял задаваться вопросами, почему тот обнажает перед Чуей то, что не было известно никому, даже тому покойнику Одасаку. Это всё было так странно и одновременно с тем Чуя ударял себя по голове и напоминал, что такова была их вчерашняя сделка. Дазай буквально продал возможность копаться в своей тёмной душе. Или же это Чуя продал себя за информацию. — У меня стойкое ощущение, что я шлюха, — неожиданно выплюнул он, смотря вперёд сквозь столешницу мыльным взглядом. Дазай остановил свои сборы и покосился на него. Он прищурился и с предостерегающей ноткой спросил: — С чего такой вывод? — Потому что я унижаюсь и продаю своё тело взамен на твою честность. Дазай смотрел на него нечитаемо, глубоко, и его желваки заходили в жёстком контрасте с остальными чертами лица. Он сжал ручку портфеля и последнюю папку в руке. Чуя мог бы сказать, что от Дазая разило убийством, но он ничуть не забеспокоился о том, как в комнате вмиг похолодало. Дазай затолкал последний предмет в сумку, одним резким движением застегнул молнию и щёлкнул ремнём. — Ни одна шлюха ещё ни разу не заставила меня снять все бинты и ни одной шлюхе я не рассказывал о себе столько, чтобы просто трахнуть её. Делай новые выводы, Накахара. Он ушёл, а Чуя стал ещё больше сторониться думать о том, что это всё значило. Он и так догадывался.

***

Широкое окно пропускало ясный солнечный свет и уводило в тень фигуру за столом напротив. Ряды с высокими стеллажами по обе стороны от окна украшало несколько стремянок, а обилие книг, папок и стопок бумаг было настолько велико, что всё то, что не умещалось, лежало на полу рядом и возле большого письменного стола, так же заставленного грудами документов. Мрачность и несколько готичный вид никак не перекрывались белым полотном окна, а лишь усугублялись. Здесь было одновременно темно и вместе с тем солнце ослепляло и не оставляло и шанса ровно смотреть на хозяина кабинета. Дазай скривился этому трюку и демонстративно обошёл стол и фигуру за ним, давая понять, что с ним такой номер не пройдёт и только он будет тем, чьё тело в чёрном утонет в лучах и станет центром кабинета. Он развернул кресло на колёсиках и широко улыбнулся, оставаясь глазами всё таким же беспристрастным. — Давно не виделись, Анго. Молодой мужчина напротив, запакованный в идеально выглаженный тёмно-песочный костюм двойку, поправил очки в круглой оправе и сдержано кивнул: — Действительно давно. Два года, да? Вижу, ты вырос ещё больше. Дазай гордо вскинул подбородок и похвалился: — Я всегда был превосходно сложен. Анго поджал губы и скосил взгляд. — И по-прежнему нескромен. — С чего бы? — Он деловито подошёл к стеллажам и провёл пальцами по корешкам папок, размахивая второй рукой. — Скромность не скроет бесстыдства, так к чему вальсировать с бесчестьем? — Нельзя найти честь в человеке, который не желает познать жизнь вместо того, чтобы не страшиться смерти. Дазай развернулся к Анго, улыбнулся с холодным спокойствием и снисходительно заметил: — Нельзя обесчестить того, кто не страшится смерти. Жан-Жак Руссо. Вероятно, Анго, ты совсем захряс тут со своим скарбом из летописей об одарённых. Теряешь хватку. Он не нашёл что сказать и только нервно поправил тёмную информационную табличку с золото написанным: «Помощник советника Отдела по делам одарённых. Сакагучи Анго». Дазай со спокойствием считал действие как нежелание идти на контакт, и что ж, он вполне мог понять это стремление. Только вот настроение у Осаму не было таким — чертовски дерьмовое, если честно, — чтобы он долго церемонился и вёл высокопарные беседы с Анго, а потом впоследствии ничего дельного не получил и был выставленным за дверь охраной Министерства. Не для этого он торчал у Оды два дня подряд. Болтать с Одасаку было легко. Будто не было тех долгих двух лет сомнений, непонимания, пустоты и темноты. Будто рваная дыра на месте сердца обрела что-то целебное, словно древние знахари колдовали над ней, пока Осаму качался в траве, ловил в ладони искры иллюзий цветов и смотрел на ясное небо с мирно проплывающими облаками. Ему было тепло и хорошо, и это чувство наконец-то подарило ему драгоценные минуты спокойствия. Одасаку смеялся, как смеялся в те дни, когда Дазай подростком капризничал, ныл и выпрашивал внимания. Он щурился до веселых морщинок в уголках глаз и не мог не называть Дазая котом. Вредным, очень упрямым и жутко хитрым. Он позволял лежать у себя на коленях и слушал всю ту чепуху, что приходила Осаму в голову. Говорил с ним о волнующих темах короткотечной жизни, о том, что в последний момент перед смертью он открыл свою давнюю мечту своему дуэлянту и получил восхищённый отклик, чему тогда не мог проникнуться в должной мере. — А сейчас ты рад, что рассказал ему? — спросил у него Дазай, стараясь не выдавать, как сильно его задевала вся эта тема. Он лежал на коленях у друга, который умер у него на руках. Извращённый оксюморон. Не самое лучшее вспоминать тот момент, но если Одасаку это было нужно — Дазай позволял, давил своих скребущих по груди демонов и позволял. — Сейчас — да. Может, я помог ему понять что-то, что он так отчаянно желал постичь. В конце концов, он был очень похож на меня. Дазай не уверен, что тот террорист был похож на его друга, но его мнение не имело ценности, ведь сейчас всё концентрировалось только на том, что было важно для Оды, остальное Осаму мог опустить. Однако для Оды важным оказалось многое. Как дела в клане, что нового в жизни Дазая, какие успехи у него с напарником и как там поживает тот человек, которого Мори собирался пустить на опыты. Его интересовали детали, которых он не мог видеть, но которые легко мог счесть с Дазая и его монологов. Он всегда был очень проницательным. К этому добавлялся спорный пункт о прямолинейности. — Ты скрываешь от меня что-то? У Дазая на миг дыхание сбилось, и он почувствовал себя неопытным вором на базаре. Он бы поёжился, но не успел допустить себе мысли стратить. — С чего ты взял? — С того, что ты впервые выглядишь так, будто жадничаешь кем-то. Дазай растратил все весёлости, а его беззаботность сменилась усталой обречённостью. — Твоя проницательность всегда выходила мне боком. Ода посмеялся, не придавая этому большого значения, и добродушно потрепал по тёмным волосам. — Не хочешь делиться — не страшно, ты всегда был вредным. Дазай обиженно запротестовал, но Ода только терпимо улыбался и вынуждал чувствовать себя дураком, который скрывал очевидное тому, кто никогда не был сложным конструктором и для кого все вещи несли прямой и не обременённый трудностями смысл. Он сдался и нехотя выдавил из себя, пытаясь отвлечься на расчёсывание: — Я впервые хочу, чтобы меня прочли, как будто я самый дешёвый роман из киоска. Просто, быстро и понятно. Ода уточнил: — Ты не пожалеешь об этом, если такое случится? Дазай задумался, зажевал губу и вперил взгляд в небо сквозь крону дерева. Он сказал после затяжной тишины: — Я успел пожалеть, что не жалею. Ода помолчал. Дазай даже допустил мысли, что на самом деле всё это и правда было галлюцинацией, бредом обезумевшего в край, плачевной клиникой, но нет — рука друга легла на лоб, и он с какой-то странной минорностью наконец ответил: — Тот, о ком ты молчишь… насколько сильно ты успел наломать дров? — Я выкосил лес. Ода прерывисто выдохнул и сочувственно кивнул. Он не осуждал и не жалел, просто думал и смотрел вперёд, на луг. Для Дазая Ода обладал удивительной тонкостью понимания, которая могла бы стать его второй сверхспособностью. Они сидели под тенью листьев и между ними витало в воздухе то, что сложно было описать простой поддержкой или негласным принятием фактов. Ода умел доносить свои слова ёмко и прямо в цель, даже не всегда осознавая это. — Тогда попробуй вырастить что-то новое, уверен, у тебя есть способы. — Он добавил, кардинально меняя тему и не давая зависнуть на словах: — Так как ты будешь поступать с Хирацука-кай? Уж это ты мне можешь сказать? Тебе явно нужно больше информации. Дазай поблагодарил в мыслях друга, усыпал его ноги всеми благами человечества и сделал массу всего за то, что Ода смог заставить не тратить попусту время и разум. Возможно, Дазай когда-нибудь будет готов выложить Одасаку всё то, во что влип. Пока вместо этого он вздохнул и ответил: — Я связался с шефом Танедой и узнал, что Хирацука-кай в чёрном списке Особого отдела. — Особый отдел? Ты решил использовать его как источник информации? Похоже, и впрямь эти Хирацука хорошо зачищают следы. Дазай покривил губы. — Я не собирался прибегать к помощи Отдела, я лишь хотел узнать, почему Хирацука сами не обратятся к ним, ведь у них точно есть досье на одну очень нужную им фигуру. Ода посмотрел на него по-своему, немного огорчённо, словно в словах Дазая содержалось что-то неосторожное. Осаму даже мог предположить с вероятностью в сотню тысяч процентов, что именно. И глядя на то, как Ода всмотрелся в даль лугов и отстранённо гладил Дазая по голове, он лишь подтверждал это. Во взгляде Одасаку мелькала плёнка воспоминаний, все моменты крутились в спирали, и лицо его было бесцветным. Неожиданно над головой прозвучал тихий вопрос: — Как он? Осаму замер под ладонью друга, посмотрел на него, оценивая состояние, а потом прикрыл глаза и вздохнул. — Работает помощником советника, пишет обо всех тёрках одарённых, ходит с портфелем и строит из себя деловую колбасу. Ода коротко рассмеялся и покачал головой. — Это так на него похоже. Анго не изменился. Он был всё так же худощав и строго высечен. Его прагматичный вид состоял из приглаженных назад тёмных жёстких волос, из идеально сидящего костюма-двойки и неизменно круглых очков в тонкой медной оправе, за которыми скрывался аналитический взгляд. Он продолжал идентифицировать себя через вещи вокруг, выстраивал их по порядку и делал всё строгим и правильным. Примерный госслужащий, таких сейчас редко встретишь. Шефу Танеде крупно повезло вовремя завербовать его к себе. — Дазай, будь добр сесть в кресло для посетителей, чтобы мы смогли продолжить наш разговор. — Анго указал на место напротив стола и поджал губы в ожидании. Осаму снова посмотрел на него, выныривая из воспоминаний. Может, в его взгляде проскользнуло что-то, что заставило Анго занервничать ещё сильнее и постараться ухватиться за ниточку непроницаемости. Осаму смерил комнату пытливым взглядом, заметил портьеры, глубоко задвинутые по углам, и улыбнулся. — Сначала прикроем окна. Не стоит пытаться проворачивать на мне эти психологические трюки. Анго не был удивлён сказанным: он без споров нажал на панель управления, которая была оснащена разными особо важными кнопками и покоилась недалеко от таблички. Дазай прошёл к предложенному креслу, сел, закинув ногу на ногу и положив сцепленные ладони на колено. Он холодно сказал: — Быстро и по существу. Я не меньше тебя не желаю сидеть здесь. Анго включил настольную лампу, на его лице тут же появилась тяжёлая тень дисциплинированности и серьёзности. Он выпрямился в кресле. Дазай продолжил, делая чёткие паузы в предложениях: — Ты, вероятно, уже в курсе, что сейчас делается в кругах якудза. Клан, который вы занесли в чёрный список, активно наседает на Каякучи-гуми. Нам нужно знать о нём больше в интересах собственных и Отдела, если мы хотим и дальше о нём не вспоминать. Прямая бровь Анго слегка приподнялась, и он уточнил: — Думаешь, что Отдел так легко доверит информацию якудза о других якудза? Я правильно понимаю, вы хотите их уничтожить? — Ну, если только они сами себя не уничтожат. — Дазай повёл плечом в размытом воспоминании о том, какие интересные и не гуманные методы у Хирацука-кай. — Разве Отдел не в курсе, что они из себя представляют? — Разумеется, в курсе. И поэтому мы не можем дать вам такую важную информацию, когда на носу у нас аннигиляция. Мышцы снова парализовало тупым липким испугом, как тогда в разговоре с кайчо Хирацука. Дазай критично дёрнул уголком губ и ровно произнёс: — Воу, похоже, Отдел принял радикальную политику ведения дел. Собираетесь устранить кого-то? Конечно же, ясно, кого. Конечно же, чёрт бы их побрал, очевидно, как дважды два и солнце жёлтое. Как и то, что Дазай совсем недавно держал в собственных руках этого кого-то, кто хранил в себе само разрушение всего мироздания, и думал, что переубедить это разрушение перестать видеть в Осаму угрозу стоит очень многого. Неприятная тревога и боль в лёгких униматься не думали. Осаму терпеливо прошёлся взглядом по фигуре Анго, молясь увидеть в нём скрытые жесты, которые бы сказали, что Осаму не попал своими словами точно в цель. Увы, Дазай умел хорошо стрелять на поражение. — Конкретно наша операция находится под строжайшим секретом и я, разумеется, не могу предоставить тебе сведения по ней. Даже то, что я упомянул, уже может лишить меня должности. Мне придётся отказать тебе, Дазай, во всём, о чём ты меня попросишь. Отделу нужно сохранять нейтралитет в грядущем конфликте. Это было нелегко. Это было сложно. Это было чертовски трудно — удержать себя от накатившего холодного гнева, сковывающего железные кулаки и застилающего глаза мутной жаждой эти кулаки впечатать куда-нибудь. Может, в челюсть человека напротив, что когда-то сидел плечом к плечу и пил холодный виски, делясь работой в архиве. Может, в стол этого человека, которого Осаму когда-то считал достаточно близким, чтобы подпустить к себе. Может, всадить самому себе, питающему иллюзии и знающему с самого начала, что дружба с Анго никогда не была настоящей, и это всегда была игра в одни ворота. Всё было предрешено ещё несколько лет назад, и Дазай знал это с самого начала. Осаму слышал собственную кровь, бурлящую, закипающую в бешеные градусы, она едва оставляла ему право сохранять бесстрастный вид. Анго поджал губы и увёл взгляд в сторону в жалкой видимости сожаления. Как там говорил Накахара? В гробу он видел эти блядские жалости. Осаму тоже. — И ещё кое-что, — сказал Анго тихо, когда Дазай уже встал со своего места и расправил складки на брюках. Он быстро пробежался по мафиозной фигуре и сухо бросил: — В следующий раз я арестую тебя, поэтому лучше больше не приходи в Отдел. — Разумеется. — Дазай наградил его одной из тех улыбок, скрипящих своим скрытым презрением и выворачивающих собеседников в неловком чувстве стыда. Он вышел из здания Министерства, прошёл дальше по улице и завернул в переулок с тупиковой развилкой, мусорными контейнерами и опасливо шныряющими котами. Кулак, свербящий и гудящий, встретился со стеной и отдал пронизывающую резкую боль на запястье. Осаму вдохнул сквозь зубы, прикрыл глаза и прислушался к гудящим машинам вдалеке, к мягким поступям котов, шелесту листьев и полиэтиленовых пакетов. Всё было мирным и обычным, таким, каким оно могло больше никогда не стать, если только Дазай не найдёт наконец способ выйти из тупика вроде этого буквально по воздуху. Он залез в карман брюк, нащупал в нём деревянную обтекаемую ручку с круглой фактурной пластиной на конце и успокоил себя. Всё прошло успешно — это главное. Ему не требуется от Анго более, он может снова вычеркнуть его из своих планов. А заодно попытаться вычеркнуть и из воспоминаний. Но это так, между делом.

***

Чуя сидел напротив Дазая за тем самым столом для переговоров. Ну, как напротив — на другом коротком конце стола длиной не меньше чем три грёбаных метра. Это было нифига не напротив и даже близко не могло ощущаться как совместное времяпрепровождение. Боже, да это слово тоже сюда не подходило. Они впервые за шесть дней сидели в одном помещении один на один. Всё то время, пока Чуя терпеливо ждал, когда Мори примет его убытки и найдёт квартиру в достаточно престижном месте, чтобы не опускать статус члена комитета и при этом не подпалить ему крылья солнечными лучами, он развлекал себя тем, что изучал план города, его подземные ходы, большую часть промышленных зон и сидел безвылазно в номере до заката. Его график работы временно сместился на ночное время. Это не радовало вот совершенно. Они с Дазаем постоянно разделялись и никак не пересекались: Дазай уходил утром, приходил вечером, Чуя уходил с заходом солнца и приходил с едва мелькавшим на горизонте рассветом в уже пустую к тому времени гостиную. Они будто не хотели видеться, и складывалось ощущение, что именно Дазай был инициатором этой драматичной картины. Он делал всё молча и едва ли Чуя вообще понимал, что тому ударяло в голову, когда обнаруживал новые идеально выложенные на диване вещи в кофрах каждое утро. Они были по размеру, чертовски красивые и сделанные так, словно Чуя собирался нагнуть всю Йокогаму своими высоко затянутыми поясами, воздушными винными рубашками и ненужными для прямого назначения портупеями. Каждый раз, принимая эти вещи и надевая их, Чуя фантомно ощущал взгляд Дазая. Будто он стоял рядом и обмазывал его своими нечитаемыми зенками, смотрел испытующе и жгуче, до таких же фантомных прикосновений к шее, груди, да вообще всему телу. Одним днём Чуя дал себе затрещину, когда допустил мысль, что ко всем этим образам напрашивался тот самый чокер, который всё ещё покоился у него в столе и был неоновым напоминанием видов Дазая на него. Ублюдок, он же именно этого и добивался. Сейчас они ужинали, впервые пересеклись и буквально столкнулись лбами. Хотя с их разницей в росте врезался лбом только Чуя — в грудь, запакованную в пять слоёв одежды. Дазай же выглядел немного сбитым с толку и удивлённым, словно не рассчитывал, что Чуя сегодня задержится и не выйдет из номера позже заката. За окном была уже конкретная мгла, а они стояли в проходе и пялили друг на друга бог знает сколько времени. Идиоты ёбаные, ей-богу. — Ты чего ещё здесь? — спросил Дазай, прочищая горло и принимая на себя излюбленную безучастность. Чуя отошёл в сторону, пропустил того в номер и пожал плечами, ровно отвечая: — Мори дал мне сегодня выходной, чтобы я подготовился к переезду. Он собирается отдать мне пентхаус в одной из башен Каякучи-гуми. У меня есть сутки перед тем, как я начну безвылазно сидеть в клане без права ступить в сторону. Дазай к тому времени снял с себя пиджак, бросил его на диван, оставляя за собой право не беспокоиться о состоянии вещи. Туда же полетел и галстук с мотком эластичных бинтов с его правой руки. Затем он быстрым и слепым движением размотал глаз и сунул повязку в общую кучу. Чуя проследил за этими действиями и принял для себя, что они не несут ничего сверх отличительного. Дазай не изменился за то время, пока они не виделись, и Чуя сам себя спросил, а что он, собственно, ожидал увидеть, но ответить на этот вопрос не смог. — Он уже собирается прижать тебя за горло, да? — Дазай повернулся к нему и запнулся, дёргая бровями. Чуя почувствовал себя неуютно, но вынудил не поддаваться тому, как отчаянно хотелось отвернуться, а лучше — вообще убежать далеко отсюда, чтобы не видеть, как Дазай медленно сканировал всего его и каждую деталь, особенно долго вперив взгляд в этот злоебучий чокер. — Отлично выглядишь, — хрипло сказал он после долгой паузы. Обвёл рукой неопределённо всю фигуру: — Тебе идёт… всё это. Краска коснулась шеи и медленно поползла к ушам. Чуя покрепче стиснул зубы и закатил глаза, раздражённо бурча: — Ну так ты сам это всё притащил, чего удивляешься? Дазай пару раз моргнул, будто вспомнил что-то, а потом легко усмехнулся и покачал головой. — Ну да, чего это я. Чуя странно на него посмотрел и решил: Дазаю работа спутала мозги, нужно пойти и хорошенько отоспаться, пока он не начал нести всякую чушь, которую мог. Развернулся к двери и поправил укороченный пиджак, ухватился за ручку, но остановился на буднично вопрошающий голос: — Поужинаем? Чуя снова вернул своё внимание Дазаю и окинул его пристальным взглядом, стараясь узнать, что у того было на уме и чем это могло бы обернуться для него, Чуи. Но Дазай казался простым и ничего не помышляющим, лишь слегка улыбающимся в ожидании ответа, будто звал посмотреть на звёзды или станцевать под луной, и вообще, от него странно разило чем-то человечески-обычным — вот каким он был. И это точно не в характере Дазая. Чуя неуверенно уточнил, сразу подчёркивая: — Ты хочешь, чтобы мы поужинали и на этом всё? Так? Всё. Никакого резкого развития сюжета в постели или, не дай всё всевышнее, на том чёртовом столе в переговорной. «Видал я уже все эти твои блядские трюки, Дазай, мать твою, Осаму. Ничего такого, усёк?» — вот, что вкладывал Чуя, твёрдо и с вызовом вскидывая подбородок. Дазай согласно кивнул, спокойно прошёл к консоли у противоположной от дивана стены, где стоял стационарный телефон для связи с персоналом, и взял аппарат и брошюру в руки. Упёрся поясницей и принялся листать. — Какое блюдо ты хочешь? Тут есть французская кухня, я не знаю, пробовал ли ты, но шеф-повар ресторана учился у Поля Бокюза, поэтому, я думаю, тебе понравится. Так что ты скажешь о кок-о-вене? Нестареющая классика, вроде. Мне кажется, будет хорошо, если ещё взять муклад, но это если ты хочешь… Хотя нет, не думаю, что они будут хорошо гармонировать между собой. Что насчёт фуа-гра? Чуя опешил. Нет, правда, дар речи вылетел вместе с потрясением и замешательством. Он глупо моргал и смотрел на Дазая, который усердно читал список блюд и рассуждал вслух, не обращая внимания, насколько поражённым выглядел Чуя. Возвращать дар пришлось, потому как Дазая совсем понесло, и он уже даже не думал слушать ответы Чуи, разглагольствуя, что идут дальше непонятные названия на французском, которые он считает дьявольскими символами и не может никак прочесть. И на мгновение показалось, что он… нервничал? Был сконфуженным? До чего потрясающе дурацкие мысли. Чуя перебил Дазая, повышая голос: — Давай что-то крабовое. — Убедился, что всё внимание резко стало его, и спешно добавил под напором карих широких глаз: — Я не знаю, что там есть, поэтому выбери на своё усмотрение. Теперь Чуя точно мог видеть, что что-то во взгляде Дазая было другим. Что-то в нём неясно смотрело на Чую с лёгким неверием, а остальные, странные, будто потеплевшие эмоции Чуя никак не мог охарактеризовать. Но вот они: по разные стороны стола, принимают самый заинтересованный вид над едой в тарелках, и их напряжённое молчание гудит в ушах белым шумом. Чуя не знал, почему ему впервые за всё время с Дазаем в качестве партнёра было настолько неловко. Его пробирало желание оказаться под столом и сидеть там, как ребёнок, скрывшийся от грозы и кричащий: «Я в домике!» Будто это поможет Чуе хоть как-то отгородить себя от режущего без ножа Дазая. Тот опять жгуче проходился взглядом и оставлял фантомные касания везде, где только мог. Чуя знал, что все эти шмотки, что тащил Дазай, явно были его или особыми пристрастиями, или чем-то вроде издевательства, и ясно было лишь одно — Дазай радовал своих чертей и сейчас упивался тем, насколько Чуя был хорош в этой блядской струящейся рубашке из чёрного шёлка с контрастной красной отделкой и широким острым вырезом, оголяющим ключицы. С перекинутыми и повязанными атласной, в тон отделки, лентой волосами. С этим идеально вписывающимся, как в настоящую грёбаную картину всего мира чокером, оплетающим шею настолько плотно, что шёл как вторая кожа. Если бы Чуя оставил укороченный красный пиджак, то весь его образ был бы чуть ли не одним огромным грехом, которого Дазаю Осаму запретили касаться, хотя именно он создал его для себя. Чуе кусок в горло не лез. Чувство непонимания и отвращения к самому себе после последней их беседы на этом месте поубавилось и притупилось. У него было достаточно времени, чтобы поразмыслить и прийти к какому-то душевному равновесию, которое бы объяснило помешательство Дазая. Равновесие пришло — ответов оно, увы, не принесло. Чуя невольно задумался, положив-таки кусок овоща в рот и задержав вилку у рта. Чувствуя, как дорогая ткань касалась его кожи, он не мог отделаться от мыслей, что всю неделю его словно пытались переубедить и негласно заставить думать, что он — самое дорогое, на что пришлось пойти Дазаю. Будто говоря: «Смотри, это всё для тебя, бери, не стесняйся». Дерьмо. Он уронил вилку на стол с неприятным лязгом и сам дёрнулся, выныривая из глубоких рассуждений. Её звон был ужасно оглушительным и будто нарушил единогласный барьер, удерживаемый обеими сторонами до этого момента. Дазай посмотрел на него со вскинутой бровью и отрезал себе кусочек чего-то, что Чуя на такой дистанции не мог разглядеть, но орудовал Дазай ловко, держась с идеальной осанкой и видом настолько превосходным, что это всё больше смахивало на деловой вечер, который Чуя безграмотно провалил. Чуя отодвинул тарелку и перехватил высокий винный бокал, наполненный чем-то, что взял на своё усмотрение Дазай. Аромат пьянил сразу, уносил куда-то далеко в Бордо на глинистую землю и вместе с тем плотно притеснялся малиновыми и черничными нотами. Противостояние последних отражалось и на цвете вина: оно было неоднозначно синевато-рубиновым и отливало всеми лиловыми оттенками в приглушённых лампах под потолком. Приятное зрелище и не менее приятный вкус — многослойная текстура и тонкая игра фруктовых перекликались со сладостью и лёгкостью, дурманящими и вызывающими неприкрытый восторг. — Нравится? Чуя поиграл с бултыхающейся жидкостью, прежде чем впервые за долгое время их трапезы ответить Дазаю: — Неплохо. Звучит как стабильная классика Шато Шеваль-Блан. Дазай улыбнулся, удовлетворённый ответом. Он отложил приборы и потянулся за салфеткой. На его тарелке было едва ли меньше, чем у Чуи, и это, как бы ужасно ни было, обрадовало Чую, что не одному ему не шло ничего, кроме вина. Вероятно, им не следовало собираться вместе, стоит закончить на этом моменте и уйти как можно быстрее. Будто читая прозрачные мысли, Дазай спросил: — Мори собирается приковать тебя к своей ноге, и ты так лихо это позволяешь? Чуя вздохнул — миновать темы и поскорее смыться не выйдет, не с Дазаем уж точно. Он отпил немного вина и только после этого сказал: — Ты и без меня знаешь, что выбора у нас нет, взрыв изначально имел только такую цель. Мори намерен удерживать контроль надо мной до тех пор, пока ты или он сам не разрешите эту проблему. Если ты скажешь, что я прогнулся, то я разобью твою голову об этот стол. Я не рад, что оказываюсь в этом положении, но едва ли у меня будет шанс выбраться из этого дерьма, если я просто сбегу. — Ты мог бы выдвинуть требования, которые не оставили бы тебя буквально голым на радость Мори, — с укором надавил Дазай, и Чуя уловил в его голосе странное детское недовольство. — Это какие? — он смешливо хмыкнул и склонил голову вбок, щурясь. Его ухмылку Дазай тут же подхватил, сделался вмиг самым довольным и плутовским, стреляя глазами на весь образ Чуи так, словно ответ зависел от того, реально ли Чуя будет голым, но только перед ним, Дазаем. Да господи-боже-мой. — Есть у меня одна идея. И судя по тону, Чуя уже жалел, что вообще вышел из своей комнаты несколькими часами ранее. Вероятно, сегодня он туда уже не вернётся.

***

— Ты хочешь переехать к Дазаю? — Удивление на лице кумичо было неподдельно искренним. Чуя стоял на ковре босса, держал руки строго за спиной и мысленно проклинал то, куда он медленно катился. Дазай, чёрт бы его отодрал, был кадром весьма поразительно самонадеянным. Он предложил просто ужаснейшую мысль, и за неё почему-то именно Чуе сейчас приходилось расплачиваться, как кролику перед удавом. Мори с нажимом поинтересовался: — Уж не потому ли, что тебе не нравится мой выбор, Чуя-кун? Конечно, блядь. Чуе не нравился и выбор, который делал Дазай, но какого-то чёрта Чую не спрашивали и просто рвали, как одеяло в холодную зимнюю ночь. Чёртовы шахматисты. Он мягко произнёс, сохраняя уважительный вид: — Ваши выборы, Мори-сан, всегда пример для подчинённых. Нельзя сомневаться, что они сделаны только из тщательного отбора всех взвешенных рисков. — Тогда почему же ты отказываешься? Мори не давил, он медленно заполнял пространство своей аурой жадности и хитрого, действительно змеиного наблюдения. Он выражал спокойствие, но, если верить Дазаю и тому, что Чуя сам видел, подобный бунт возмутит его и взбесит просто до состояния упрямого желания докопаться, в чём тут соль. — Моё решение связано с тем, что мой напарник, а также лучшая страховка для Каякучи-гуми — Дазай. Если он будет постоянно рядом, то сотрудникам и Исполнительному комитету Каякучи-гуми не придётся думать, что я могу являться шаткой фигурой в клане. Вы же видите, какое ко мне отношение. — Ты считаешь, что Каякучи-гуми боятся тебя? — Ни в коем случае. Очевидно, у вас нет причин бояться меня, когда мои руки и ноги связаны по всем законам морских узлов. Моё решение не влияет на моё положение. Это исключительно цель выполнить свою работу по договору в должной мере, и чтобы для этого мне не мешали подчинённые Каякучи-гуми. Мори смерял его долгим изучающим взглядом, под которым обычные подчинённые сдувались и начинали роптать. Чуя видел, что этот взгляд даже Акутагаву пробирал, и тот начинал заходиться в неестественно сильном кашле. Такой взгляд говорил лучше всех слов. «Ты пытаешься обмануть меня?» «Такой ценой ты идёшь наперекор?» «Любопытный ход». «А что же дальше?» Время тянулось вечностью, лилось неспешно, и уже появились мысли, что эту чёртову ковровую беседу он не вытянет. И тогда Мори наконец сказал: — Твои отношения с Дазай-куном… какие они? Вопрос был не прямо чтобы неожиданным — Чуя готовился к нему половину дня, — но всё равно. Слышать его не в своей голове было несколько… пугающе. — Исключительно рабочие. У нас много различий, чтобы мы могли найти темы помимо дел Каякучи-гуми. — Голый рационализм и выгода, так? — Да. — Что ж, в таком случае… — Мори откинулся на спинку своего широкого кресла и стал раскачиваться в нём, постукивая пальцами в белых перчатках по красному дереву стола. Он сделал задумчивое лицо, менее серьёзное и мнимо благодушное. — Ты прав, Дазай-кун и правда будет неплохим для тебя вариантом, в конце концов, к делам Каякучи-гуми скоро прибавится много забот о картелях с Запада, с которыми мы должны заключить много выгодных сделок. Неплохо будет, если вы займётесь ими вместе. Чуя выстоял. Он сделал это, он смог выдержать давление Мори под гнётом острой опасности и липкого ощущения разоблачения. Он проклял Дазая и отблагодарил этого сукиного сына за то, что ясно дал понять: он уверен, Мори не упустит возможность посмотреть, что задумали его игрушки. Как Дазай утверждал, Мори падок до самостоятельного решения загадок и вызовов, которые ему бросают. Он хочет найти и уличить, раскрыть и уничтожить противника, сидя в засаде и анализируя каждое его действие, позволяя доводить задуманное до кульминационной точки развязки, чтобы затем пронзить и вырезать его своим скальпелем, как гнойный сепсис. И если это правда, то согласись Мори, оба они окажутся под сотнями пар глаз, любопытных и готовых тотчас докладывать Мори обо всех подозрительных делах. Для них у стен сразу появятся уши, а у мебели — глаза. Всё превратится в огромный живой орган под названием Каякучи-гуми, в котором вирусы вроде них должны будут достигнуть точки поражения раньше, чем Мори обезоружит их. И это просто пиздецки ужасно. Чуя вышел, закрыл за собой массивные двери и прошёл к лифту. В его голове кишели мысли и разбрасывались в стороны от главенствующей, отвечающей за принятие факта, что теперь Чуя попадёт ещё и на территорию Дазая. И не то чтобы он тоже считался врагом, но вид его квартиры в ту ночь перестрелки наводил неприятные чувства, словно Чую собираются поселить в голом карцере, где не будет ни единой крохи спокойствия. Он вернулся к себе и даже не удивился тому, что Дазай лежал на диване с собственнически закинутыми на подлокотник ногами и читал какую-то книжонку. Он цепко осмотрел всего Чую, убедился в его внешней целостности и спросил: — Ну как? Чуя прошёл к своему столу, поправил бумаги, и без того лежащие безупречно, упёр бедро о край стола и сложил руки на груди, кивая: — Как ты и говорил, он вошёл в азарт. — И скривившись, добавил: — Теперь мы в общем углу. — Ты недоволен? Я спас тебя от большей проблемы, чем делёжка со мной одной квартиры. Для тебя это не должно быть чем-то необычным. Чуя посмотрел на него, как на полного кретина и возмущённо выдохнул: — Да при чём тут ты? У меня на лбу появилась красная метка: «Стрелять, если рыпнется», а ты думаешь, что я ссу жить с тобой? Дазай был непроницаем, как и во все те разы, когда Чую прорывало сказать, что у того мания величия всё же закатывалась куда-то за ролики. Единственное, что выдавало не пропущенные мимо слова, — плотно стиснутые зубы. Поразительная реакция, будто Чуя его унижал этим. Чуя зажмурился и потёр переносицу. Он услышал, как Дазай встал со скрипящего кожаной обивкой дивана, но не предпринял попыток проверить, что тот собрался делать — устал следить за ним. Дазай подошёл к нему вплотную и, одной рукой обняв за плечи, прижался губами к макушке. Чуя чувствовал сотни дежавю, когда Дазай так делал. Это всегда были какие-то очень личные моменты, в которых — Чуя с ужасом понял — Дазай не играл в свои игры. Он промычал, щекоча и опаляя медные волосы ровным дыханием: — Доверься мне, этот план сработает, я обещаю. Чуя цокнул, не сильно злобно, скорее, для проформы. Он прозаично напомнил: — В нашем соглашении доверие первым пунктом, забыл? Я априори тебе верю. Дазай на миг замер, сделался каменным, и его рука на плече неровно соскользнула. Он неожиданно рассмеялся и сжал плечи покрепче. Дурашливо запрокинул голову и выдохнул с облегчением: — Ну, наконец-то. Теперь они были напарниками, которые полагаются друг на друга.