Сгорая без огня.

Она танцевала под ярким светом фонаря, прямо в снегу и ее темные глаза сверкали так ярко, что Гарри невольно засматривалась, а затем, ловя себя на этом, стыдливо отводила взгляд, не смея и пискнуть, смотря за таким же прекрасным танцем снежинок. Томас смеялась — счастливо и заразительно, так, что было невозможно не рассмеяться в ответ, позволяя себе нежную и влюбленную улыбку. Гарри не было холодно, хотя мороз только крепчал и снега на ее забавной шапке с огромным помпоном становилось все больше. Ее так грел этот счастливый взгляд, эти вечно холодные руки, руки, которые она никогда не хотела отпускать. Но отпускала, каждую их встречу она отпускала ее руку, смотря на уходящий силуэт, такой до боли любимый, такой до истерично бьющегося сердца родной. И это было немного больно, но от ее присутствия в жизни становилось так безумно хорошо… Гарри понимала, как сильно она попала. Как ярко она зажглась от одного ее «привет», как переполнилась нежностью от одного ее «напиши, как будешь дома» и как больно ей было этого не получить. Гарри думала, она сильная. Она — как сорванный цветок, она вянет, но Томас — опытная, но она знает, как правильно высушить цветок, чтобы он остался таким же сияющим и прекрасным. Гарри думала, что она не завянет. Однако она не была цветком, она — бабочка на булавке, одна из коллекции темноглазой дьяволицы. Дьяволицы, со смехом танцующей на ее могиле, под светом фонарей, и на ее длинных ресницах утомлённо оседали танцующие снежинки. Гарри устало привалилась к своему надгробию, тяжело вздохнув. Это будет длинная вечность. Ведь сказать Томас о любви она уже не сможет.