Head Above Water

Тяжелее всего для Ээро было держать голову над водой. Это было непросто: на такой глубине он едва мог почувствовать холодное кафельное дно бассейна кончиками пальцев на ногах, но заходить ещё глубже либо же вернуться на мелководье не дозволялось. Это едва уловимое чувство под ногами — чувство устойчивой, добавляющей уверенности в себе и в том, что в случае непредвиденных обстоятельств нырять за ним не так глубоко, тверди — оставалось для Ээро единственной страховкой. Каждое движение стоило ему ещё одного вдоха, а за ним – и ещё одного выдоха. С каждой минутой его уставший разум посылал не менее уставшему телу сигналы, что вот-вот — и за Ээро действительно придётся нырять. Вдох-выдох. Ещё один. И ещё. Не забыть про руки, про плавно растягивающиеся под водой мышцы каждой части его тела, обычно пребывающего в состоянии постоянного напряжения. Растягиваться под водой несколько проще, нежели на суше, но несмотря на то, что это было очевидным для всех людей фактом и, при желании, полезным советом, для Ээро это было необходимостью. Вдох и выдох. Ээро просто хотелось уйти под воду. Под водой дышалось проще. Под водой ему не приходилось думать практически не о чем, особенно о том, в какой момент стоит делать вдох. Но и под водой не все было так просто. — И-и-и... Закончили. Можешь отдыхать. — Последние слова отозвались в сознании Ээро небесным благословением всех известных ему богов. Переводя с языка тренера Салумяэ, они могли означать лишь одно: Ээро наконец мог уйти под воду и провести там добрых десять-пятнадцать минут, не делая ровным счетом ничего, расслабляя разгоряченные мышцы и смотря на растягивающуюся у него над головой поверхность воды — поверхность, над которой еще несколько мгновений назад он так отчаянно пытался держать голову, хватая ртом нерастворенный воздух. Ээро уважал тренера Салумяэ. Он был единственным, кто взялся вести его по столь непредсказуемому, коварному и зачастую очень болезненному пути, который Ээро называл своей жизнью. Ради этого человека им с матерью пришлось оставить привычную жизнь в маленьком прибрежном Пярну, продать все, что когда-либо им принадлежало, и переехать в столицу. Столь чувствительному к переменам Ээро подобное решение поначалу давалось с трудом: в какой-то момент наблюдавшие его специалисты засомневались в правильности такого семейного решения. Таллинн был больше, необъятнее, активнее Пярну — жизнь в нем шла несколько быстрее, и привыкший к близости моря, практически круглосуточной тишине и шаговой доступности всех необходимых ему мест Ээро нехотя привыкал к мысли, что теперь до моря нужно будет ехать несколько минут. Он скучал по месту, где море практически омывало пороги их маленького дома, и он мог дойти до него собственными ослабевающими с каждым годом ногами. Здесь же, в таллиннском Вяйке-Ыйсмяэ, рядом были только озеро и лес. Ээро корил себя за то, что вообще смел грустить по этому поводу. Многие в городе готовы были продать свои квартиры, чтобы жить у озера Харку, не говоря уже о том, чего стоило его матери найти для их маленькой семьи жилье в столь прекрасном районе. Вот только озеро, хоть и вода, не могло заменить Ээро запах и шум моря, его манящей глубины, его бескрайности и того мира, что раскидывался под его поверхностью. И все же Ээро молчал. Редко когда он высказывал свое недовольство чем-либо, но еще реже, практически никогда, не позволял миру вокруг услышать о том, как ему было тяжело. Тяжело дышать, тяжело жить, тяжело быть заключенным на грани двух миров. Тяжело поднимать непослушные руки и ноги с кровати по утрам, практически ползти до ванны, которую ему приходилось набирать каждый день утром и перед сном, чтобы не дать своей второй дыхательной системе пересохнуть. Как тяжело ему было держать голову над водой, стараясь мысленно обуздать собственное тело, обмануть мозг, заставить его контролировать то, что он был не в состоянии контролировать. Как ужасно тяжело ему было жить в этом мире, где наука шагнула так далеко, но недостаточно далеко, чтобы оказать помощь таким, как Ээро. Пора. Ээро раскрыл глаза, позволяя себе еще раз взглянуть на разделяющую две стихии границу над головой. Хлор в воде бассейна не позволял ему находиться в ней слишком долго: Ээро вспомнил это, стоило ему почувствовать неприятное покалывание меж жаберных щелей. Сделав еще один вдох под водой, он выдохнул что есть силы, выпуская растворенный воздух из тела настолько, насколько возможно, после чего резко оттолкнулся от дна, чтобы вынырнуть. Первым же делом прохладный воздух ударил Ээро в лицо, заставляя его инстинктивно вдохнуть ртом — на этот раз вдыхая грудью, в которой боролись за свое право на существование его слабенькие легкие. Ээро потребовалось еще несколько минут, чтобы перевести дух и снова переключить свои внутренние системы для наземной жизни. Как всегда, в эти минуты, пока Ээро превозмогал себя, уткнувшись лицом в сложенные вместе на бортике бассейна руки, тренер Салумяэ находился рядом, не вмешиваясь в столь сложный, но все же естественный процесс, но будучи начеку. — Все хорошо, Ээро, — подбодрил он своего воспитанника, подвигая к нему бутылку с питьевой водой. — Ты молодец. Сегодня вечером отдыхай. Никакой работы. Ээро улыбнулся бы ему, или хотя бы кивнул, если бы только не чувствовал себя так разбито. Подобная сцена была в его жизни постоянным явлением: несмотря на то, что морально Ээро был готов испытывать эту боль снова и снова, после каждой процедуры, после каждого сеанса физиотерапии, после каждого пробуждения и каждую минуту своей жизни, физически тело было трудно обмануть. Со временем Ээро научился позволять себе не торопиться и не пытаться делать что-то сверх собственных сил. «Делай то, что можешь», — говорил тренер Салумяэ. Ээро понял весь смысл этих слов лишь недавно.

***

— Напомним, в 20.. году большинством голосов Рийгикогу была принята поправка в так называемый «Закон о транзиции» — правовой акт, регулирующий процесс биологического перехода человека из одного вида в другой. До вступления в силу данной поправки подобное радикальное вмешательство было возможно только по медицинским предписаниям и по заключению медицинского консилиума. Будучи дорогостоящим процессом, требующим обширного вмешательства, круглосуточного наблюдения за пациентов в процессе транзиции и в прямом смысле биологически перестройки тела на генном уровне, подобный подход практиковался в Эстонии лишь в единичных случаях, когда пациент исчерпал все возможные альтернативные способы лечения, либо же качество его жизни значительно упало за последний период времени. В таком случае транзиция является единственным выходом спасти человеку жизнь. Благодаря вступившей в силу поправке, этот процесс стал также доступен членам разновидовых семей, в которой оба супруга принадлежат к разным видам Homo. Для прохождения транзиции, супругу, желающему транзироваться, необходимо пройти медицинское и психологическое обследования, по результатам которых при отсутствии мешающих процедуре показаний кандидат имеет право совершить транзицию. Таким образом, данной поправкой правительство поддержало инициативу Европарламента на гармонизацию законов о транзиции в странах-членах, нацеленную прежде всего на предотвращение вынужденного разделения семей по биологическим причинам, а также снижения рисков, связанных с рождением детей с синдромом двойного генома — крайне тяжёлым заболеванием с высокой младенческой смертностью среди детей, рождённых в межвидовых союзах. Казалось бы, в дебатах о транзиции в нашей стране наконец поставлена точка, однако новообразовавшаяся по результатам последних выборов в Рийгикогу в марте этого года правящая коалиция требует вынести закон на повторное рассмотрение и отменить последнюю поправку. Тысячи людей, уже подавших свои заявления за транцизию в рамках нового права, пребывают в состоянии неопределенности, опасаясь никогда не воссоединиться с близкими. Сегодня в нашей студии мы обсуждаем «Закон о транзиции» и его судьбу, оказавшуюся в руках нового правительства. Устроившись полулежа на диване и обложившись во всех сторон подушками, дабы успокоить явно расстроенные после активности в бассейне мышцы, Ээро мог только закатить глаза, слушая о подобных движениях в новой коалиции и одновременно пытаясь заставить себя съесть хоть что-нибудь из приготовленного его матерью Леэло обеда. До сих пор у него получалось только смотреть в тарелку, но никак не отправлять ее содержимое в рот. — Господин Каськ, что вы думаете о переменчивых настроениях в парламенте по отношению к закону? — ведущая обратилась к тучному мужчине средних лет, от одного вида которого Ээро сразу же понял, что ждать от него адекватной оценки ситуации не стоит. Вылезшая на экран подпись со званием «политический аналитик», в понимании Ээро являлась лишь поводом прикрыть свои явно нелиберальные настроения. — Да, действительно, «Закон о транзиции» в последнее время находится на повестке у правительства, и на данный момент трудно судить, в какую сторону повернется ситуация. Но стоит отметить, что изначально поправка к закону была принята несколько поспешно, в конце срока работы предыдущего состава, и нетрудно догадаться, почему: судя по результатам выборов, победившая Объединенная партия реформ добилась неплохих результатов, используя Закон о транзиции в качестве своего главного козыря. Это был очень умный ход — они знали заранее, что в случае победы теперь уже оппозиции у них не удастся протолкнуть принятие поправок в закон. И их опасения оправдались, но теперь протестовать против уже действующего закона и тем более отменить его гораздо труднее, нежели снять его с рассмотрения изначально. — А что по этому поводу думаете вы, господин Алвер? — Заявлять, что Закон о транзиции был успешным ходом Объединенной партии реформ — это, по моему мнению, несколько предвзято. Не кажется ли вам, господин Каськ, что ваши слова берут начало именно в действиях нынешней правящей коалиции? Вы утверждаете, что поправки в Закон о транзиции были приняты благодаря абсолютной поддержке реформистов, но насколько мне известно, именно консервативная Партия Эстонских Земель и Морей решила построить свою предвыборную кампанию вокруг дебатов о Законе. Недавние опросы показали, что большинство избирателей Партии Земель и Морей не отдали бы голоса за неё, если бы не обещания отменить последние поправки. — Ну, господин Алвер, я не вижу в данном факте никакой предвзятости. Вам стоило бы обратить внимание на предвыборные цели, поставленные консерваторами, прежде чем делать подобные выводы. Во главе принципов консерваторов стоит не сам факт отмены Закона о транзиции или его поправок, а лишь тех его частей, которые противоречат принципам сохранения эстонского народа в лице обоих его видов. — И как же, по вашему мнению, добровольная — назовем ее так — транзиция угрожает сохранности нашего народа? Каким таким образом добровольный переход в другой вид уничтожает нашу культуру и традиции? Добровольная транзиция по праву брака, наоборот, способствует объединению семей, позволяет им вести совместный быт, являться психологической поддержкой друг для друга и, в конце концов, при желании позволяет растить детей в семье с обоими родителями, что, несомненно, более реалистично финансово и морально. — Растить семей в полноценной семье, это, безусловно, важно, в этом аспекте я с вами полностью согласен, господин Алвер. Но не стоит забывать, что правом на «добровольную», как вы выразились, транцизию могут также воспользоваться лица нетрадиционной ориентации… — Граждане в однополых союзах. Вам не стоит употреблять столь некорректный термин. — Суть не меняется от того, какой термин я использую. И эта суть состоит в том, что данная категория граждан также имеет право на добровольную транцизию, вытекающее из принятого под давлением тех же реформистов Закона о сожительстве. Для чего же этим гражданам добровольная транзиция? Насколько мне известно, несмотря на юридический статус однополых союзов, закон все еще не позволяет подобным «семьям» усыновлять и растить детей. В чем же тогда, позвольте спросить, заключается польза Закона о транзиции для эстонского народа? А что вы скажете о нелегальных мигрантах, использующих право на добровольную транзицию как повод поселиться в Эстонии? Эти люди специально прибывают к берегам Италии и Греции, где право на транцизию до сих пор не закреплено в законе, и, прикрываясь тем, что их жизни и здоровью угрожает опасность, что в их стране транзиция под запретом, и, узнав об отсутствии этого права в стране прибытия, требуют релоцировать их в Эстонию, где благодаря нашему развитию в сфере технологий, они якобы хотят получить квоту на транзицию. В итоге, добравшись до Эстонии, эти «беженцы» скрываются в Германии и Швеции, едва получив вид на жительство. — Но в данный момент Дублинская директива не позволяет беженцам требовать релокацию в конкретную страну. Даже если конкретное право отсутствует в национальном законодательстве. Любые перемещения внутри Евросоюза после получения статуса беженца строго регламентированы. Я не слышал ни об одном подобном случае, господин Каськ. — Тот факт, что вы не слышали о таких случаях, не означает, что этого никогда не происходило, со всем уважением, господин Алвер. Такие люди сделают все, чтобы обойти любую директиву и любой закон. Они стучатся в Европейский суд по правам человека, они покупают диагнозы, покупают нелегальные поездки у себе подобных перевозчиков в один конец. Своей некомпетентностью, своей святой верой в либеральные ценности реформисты роют яму для нашего народа, совершенно забывая о том, что лишь единицы воспользуются им по праву. Данной поправкой они дали зеленый свет потенциальным нарушителям порядка, преступникам, насильникам, готовым пойти на все, лишь бы это принесло им выгоду. Подумали ли реформисты о том, что может случиться, когда несколько тысяч таких желающих «оздоровиться» и «воссоединиться» со своей фиктивной семьей пересекут наши границы? — Меня всегда поражала способность консерваторов в любой проблеме винить беженцев и мигрантов, господин Каськ. Боюсь вас расстроить, но в данном случае ваши слова не имеют никаких существенных доказательств. Но что действительно существует, так это тысячи реальных людей на суше и в море, ожидающих транзиции как единственного способа воссоединиться со своей семьей, как и десятки пациентов, рожденных с синдромом двойного генома. От реальности, как и от природы, невозможно скрыться, господин Каськ, и с Законом о транзиции в нынешней его форме наше государство является гарантом физического и психического здоровья нашей нации для обоих видов. Уже давно научно доказано, что транцизия значительно улучшает качество жизни для пациентов с такими недугами, как видовая дисфория и дисморфия, не говоря уже о самом синдроме двойного генома — страдающие им люди вынуждены годами проходить сугубо симптоматическое лечение, тогда как транзиция позволяет им жить полноценной жизнью с отредактированным геномом одного вида. Кроме того, в случае добровольной транзиции возможность физического нахождения друг с другом позволяет людям создать более крепкие союзы, так как близость положительно влияет не только на физическое здоровье, но и на психологическое. — К сожалению, время нашей передачи подходит к концу. Я благодарю участников нашей сегодняшней дискуссии — господин Каськ, господин Алвер, спасибо вам за столь обширное и разностороннее обсуждение Закона о транзиции. В заключение могу добавить, что единого мнения по поводу Закона не существует ни в эстонском обществе, ни среди политической элиты нашей страны. Таким образом, невозможно сказать однозначно, какая судьба постигнет всех тех, кто с нетерпением ожидает транзиции в ближайшее время. На этом я заканчиваю сегодняшний эфир. До встречи в следующем выпуске! — Ах, Ээро… Не слушай их, — в руках Леэло что угодно становилось источником заботы и тепла, даже пульт от телевизора, которым она моментально переключила канал на что-то более нейтральное. — Не слушай… они понятия не имеют, о чем говорят. Ээро безразлично пожал плечами. Он не знал, что на это ответить. Но по каким-то причинам оставшаяся на тарелке еда перестала выглядеть аппетитно. И голод куда-то пропал. — Не волнуйся, мам. Меня это даже забавляет, — Ээро попытался создать иллюзию моральной неуязвимости и усмехнулся. — Совершенно здоровые люди рассуждают о том, нужна ли нам транзиция или нет… — Лучше бы они все порассуждали о том, чтобы включить процедуру транзиции в услуги Больничной кассы, — в голосе Леэло Ээро заслышал нотки раздраженности. — Какой нам смысл от их дебатов? Право есть, а денег нет. Смысл нам от этого права, когда люди продают квартиры, чтобы позволить транзицию. Чего ты, Ээро? Совсем не голодный? Ээро отрицательно и в то же время с согласием замотал головой. Мысленно он отказывался признаваться даже самому себе, что политические дебаты, особенно на столь щепетильную тему, не приносили ему никакой радости. Уж тем более он никогда не принял бы тот факт, что его желудок неприятно скрутило от происходящего на экране. Матери он сказал, что чувствует себя не очень, но несмотря на сочувствующую улыбку Леэло, что-то в душе Ээро подсказывало ему, она не купилась на его оправдание. И все же она не стала задавать ему лишних вопросов. В конце концов, Ээро уже давно вышел из возраста, когда его надо было упрашивать поесть хоть что-нибудь. За все те годы, что он был у нее, Леэло научилась принимать то, что никто не знает тело Ээро лучше, чем он сам. — Я прилягу. Айвар сказал лежать, — Ээро устало улыбнулся. Леэло отдала бы все лишь за то, чтобы видеть улыбку сына чаще. Характер ли, либо вынужденная мера — Ээро улыбался совсем нечасто, но сердцу матери хватало и этой одной вымученной улыбки, чтобы хотя бы на время успокоить бушующее внутри море сомнений, опасений и тревоги. — Иди, конечно. Постарайся поспать.

***

По всей Эстонии в море вело великое множество дорог. Так повелось с самом начала, когда государства эстонского еще не существовало, а самой идее его суждено было укорениться в мысли народа лишь много веков спустя. Первые наземные поселенцы, осевшие на территории будущей страны, много брали у воды: по большей части оттого, что возделывание земли не приносило людям богатых плодов тяжелого труда и потому не являлось для первых эстов чем-то значимым. Вместо этого они обратились к рекам и озерам, к проливам, разделявшим тысячи островов. Не работая на земле, они положили свои силы на обработку дерева, что, в свою очередь, открыло перед ними возможность освоения иного мира: эсты строили суда и открывали реки, моря и озера торговцам из дальних стран, на многие века закрепив за собой гордое имя народы купцов — не земледелов. Даже жестокие викинги, покорившие много народов, не шли на эстов войной, считая их важными торговыми партнерами. Связывая судьбу своего народа с водой настолько тесно, они воспевали ее, и даже по сей день отголоски прошлого шумным потоком стремятся вдоль реки с названием, связывающим воедино настоящее и прошлое, судьбы и жизни. Эмайыги, Река-Мать, и в наши дни служит напоминанием о том, насколько близкой сущностью наземный народ считал эту воду — воду, что взрастила их, кормила, дала жизнь, защищала от голода и невзгод. Именно своей близости к воде, под соленой поверхностью которой кипела совсем другая, но все же не менее завораживающая, жизнь, наземный народ обязан своей тесной связью с народом морским. Находясь по разные стороны одного мира, не имея возможности дышать одним воздухом, они пересекались лишь на море: чаще всего это случалось, когда торговые корабли наземных эстонцев шли по водам эстонцев морских, и тогда по неписанным законам за возможность пересекать морскую гладь над их головами, наземный народ благодарил своих подводных собратьев диковинными вещами с поверхности, которые те после могли использовать в торговле с иными водными нациями. Такие отношения не были односторонни, и зачастую водный народ сам инициировал торговлю с надводным миром, общаясь с зависшими над подводными городами деревянными судами при помощи знаков и жестов. Говорят, что именно такие дружественные отношения, сохранявшиеся между двумя народами торговцев, не видевших смысла во вражде между собой и старавшихся определиться в мире как нация за счет крепких торговых связей и столь редкого в раннем средневековом мире общения между двумя народами разных видов, сыграли самую существенную роль в их более позднем объединении в качестве единой нации. Они говорили на языках, которые не могли услышать или понять, их культура отчасти разнилась, но та невероятно редкая и крепкая связь, что люди смогли наладить, даже будучи разделенными природными силами, стерла границы, воздвигнутые самой природой. Даже после долгих лет и веков, отмеченных угнетением и подданством другим нациям, связь между двумя народами не угасла, а лишь стала сильней, в конце концов укоренившись в сознании людей единой идеей: не дать разделить себя еще раз, вместо этого называясь единой нацией, страну которых единогласно, что под водой, так и на суше, решено было называть Эстонией. Ээро не раз ступал по дорогам, ведущим в море. Еще живя в Пярну, он не раз прогуливался по пляжу — в те более юные годы его все еще растущее тело позволяло ему совершать дальние прогулки без особых последствий — и мог наблюдать прочерченную над горизонтом четкую линию, обрамленную чередой невысоких деревьев и прочным ограждением по обе ее стороны и обрывающуюся там, где небо встречалось с поверхностью воды. В самом конце дороги, коих в его родном городе, как и по всей прибрежной части страны, насчитывалось немало, находилась платформа, заключенная в герметичный купол слоев непробиваемого стекла и полимеров. Ээро не раз наблюдал, как люди, ступавшие внутрь купола, исчезали под водой, движимые последними достижениями науки в сфере межсредового транспорта. Иными словами, опустившись под воду, созданные жить на суше могли выйти из купола в маленький, огороженный стеклом от смертельного давления толщи воды и ее низких для теплокровных людей температур клочок подводного мира, чтобы отвлечься от насущных проблем, оставшихся на поверхности, и на некоторое время стать частью жизни, бурлящей в скрытом от невооруженного глаза обществе в морской пучине. Ровно как и их предки, на заре эстонской нации общавшиеся друг с другом жестами и знаками назло природе, в таких подводных резервуарах подобные контакты были не редкостью: пока наземные эстонцы скрывались от проблем своего мира под водой, эстонцы мира морского могли понаблюдать за своими собратьями, вынужденными ограждаться от них и собственной смерти прозрачной стеной. Впрочем, не для всех стена казалась такой уж непреодолимой преградой, и ровно как и тысячу лет назад, дети суши бежали к стеклу, не прекращая прижиматься к нему лицом, и, время от времени, по ту сторону стекла находился кто-то, кто прижимался к нему в ответ, устанавливая безмолвный контакт. Дружба, симпатии, влюбленности и самая искренняя любовь находили здесь место каждый день, делая возможным бесконтактные, но такие важные для объединенного народа встречи со своими друзьями, коллегами, родными и близкими. Ээро редко спускался на глубины именно таким способом. Чаще всего, он не видел в этом смысла, за исключением случаев, когда находился в компании школьных друзей или матери и кому-то из ее членов не приходила в голову великолепная идея зависнуть в одном из таких подводных анклавов. Не каждый, если и вообще кто, мог составить Ээро компанию в «настоящем» спуске под воду: лишь несколько из его бывших школьных товарищей проходили курс подготовки для подводного спуска, но даже этих ребят затащить под воду было настоящим подвигом. Как это обычно бывает, находились отговорки и причины, и с тяжелым сердцем Ээро мог понять их настроения: в отличие от него, его собратьям приходилось выделять целый день для того, чтобы добраться до пункта спуска с полной экипировкой для дайвинга со всей вытекающей подготовкой, тогда как Ээро достаточно было влезть в термокостюм. И потому, что в Пярну, что в Таллинне, предоставленный собственному одиночеству Ээро вне зависимости от настроения, времени года, самочувствия и оставленных на поверхности незаконченных дел, спускался в Весилинн, как домой. Впервые Ээро спустился в Весилинн, или Водный город, на следующий день после переезда в Таллинн. Тревожность сделала свое черное дело: чувствуя вину за то, что из-за его ухудшающегося состояния их маленькой семье пришлось оставить все, что когда-либо было ему дорого, позади, и переехать в столицу, где он не знал ровным счетом никого, он добрался до моря, даже не успев толком разобрать свои вещи. Мысль о том, что ему вряд ли когда представится возможность вот так просто спуститься к своим друзьям, оставшимся в подводной части Пярну, только подливала масла в огонь обжигающей его душу тревоги. Ээро мог идти на любые медицинские процедуры, даже зная очевидные риски, и при этом не почувствовать никаких сомнений, но идти на контакт с новыми людьми казалось ему чем-то невообразимо сложным. На поверхности круг его общения ограничивался людьми, с которыми ему приходилось контактировать вне его желаний: бывшие одноклассники, связь с которыми была ожидаемо потеряна после выпуска из-за переезда Ээро, пошли каждый своей дорогой, персонал местной больницы, в которой Ээро был постоянным гостем и одновременно очень сложным пациентом, остался в Пярну, а немногочисленные родственники навещали их с матерью раз в никогда, не особо желая вдаваться в подробности жизни «тяжело больного» Ээро. Теперь же, в Таллинне, он чувствовал себя заключенным в круг собственных проблем, объяснить которые обычным людям было так же трудно, как и доказать существование потусторонних сил. Окруженный сотнями стереотипов о людях в его состоянии, Ээро и сам временами чувствовал себя существом, бытие которого объяснить могла лишь метафизика. Даже во времена научного и информационного прогресса люди не спешили самопросвещаться и продолжали ассоциировать с Ээро и ему подобными множество предрассудков, в особо тяжелых случаях граничивших с абсурдом. Под водой же все было иначе. По каким-то причинам даже несмотря на явные признаки, отличавшие Ээро от мерирахвус — морского народа — его люди принимали Ээро как своего. Что служило причиной столь различного отношения представителей двух видов одной нации к людям с синдромом двойного генома , оставалось за гранью понимания Ээро. Если честно, разгадать эту тайну Ээро планировал уже давно, но зачастую он просто не находил в себе моральных и физических сил углубиться в столь острую проблему. Этих сил по-хорошему не хватало и на спуск в море, но стоило его телу почувствовать прилив волн, а жаберным дугам раскрыться в воде, фильтруя ее и даруя Ээро возможность дышать без боли, как он вспоминал снова и снова, почему все еще ходил по этой земле, цепляясь за жизнь из постепенно угасающих сил. До своего переезда Ээро наблюдал Весилинн лишь через экран монитора, рассматривая его локации по видео, снятыми проживающими там людьми. Несмотря на то, что по своим масштабам подводный Таллинн не сильно разнился со своей надводной частью, Ээро он казался бескрайним. Так или иначе, по каким-то причинам расстилающийся на дне город не пугал его, в отличие от беспрерывно пересекающихся дорог наземного Таллинна, среди которых Ээро слишком часть находил себя потерянным и дезориентированным. В том не было вины градостроителей: ориентироваться в воде казалось для Ээро задачей намного более выполнимой, но найти логическое объяснение феномену собственного передвижения он не мог. Быть может, дело в чувствах или же природной способности, к которой он был предрасположен генетически, а может в ширине улиц Весилинна, точно как и его зданий, транспорта, парков и дорог. Здесь, под водой, Ээро был самым настоящим лилипутом в стране великанов, и разница в размерах касалась не только городского облика. Мериэстласед — морские эстонцы — сильно отличались от собратьев в поверхности не только внешним видом, но и собственными размерами: эволюционируя в условиях, где на их тела действовала не только сила притяжения, но и архимедова подъёмная сила воды, природа позволила организмам морских людей достигать гораздо больших размеров, что в совокупности с прочими дарами эволюции помогло им идеально приспособиться к жизни под водой. Несмотря же на все особенности своего собственного тела, Ээро приходилось жертвовать многим. Обладая сразу двумя дыхательными системами, существовавшими внутри одного маленького тела, он имел возможность жить в обеих средах. Но чудом свои возможности назвать Ээро не мог. Не поворачивался язык. В конце концов, природа никогда не дает что-то просто так. За любую ошибку приходится платить, и за ошибку природы, коей Ээро считал свое особенное тело, он расплачивался еще большим букетом осложнений. Сочетая в себе несочетаемое, Ээро нес в себе сразу два генома, беспрестанно соперничающих за превосходство. С годами, рожденный теплокровным наземным человеком с двумя прекрасно сформированными ногами и парой легких и в то же время с полностью развитой жаберной системой дыхания, Ээро стал замечать, что ему все труднее существовать на суше. Даруя что-то, природа обязательно заберет что-то взамен. В случае Ээро она забирала у него возможность дышать вне моря: все чаще и чаще Ээро понимал, что задыхается, не в силах вдохнуть полной грудью, легкие работали все хуже, вытесняемые «морскими» генами, направляющими кровь к иным дыхательным путям. Эта битва генов коснулась не только дыхательной системы Ээро. К своим двадцати пяти годам он уже перерос всех, кого знал. Несмотря на то, что по размерам он все равно едва дотягивал даже до среднестатистического подводного подростка, продолжающийся до сих пор рост ослаблял его сердце, не справляющееся с перестройкой организма, что приводило к не самым приятным последствиям. На суше поддерживающие его конечности бандажи, бесконечные процедуры и терапия, горсти лекарств, боли в груди, боли от удушья, боли в руках, в ногах, в душе, во всем его существе следовали за Ээро, где бы он ни был. Но и под водой все было не так просто. Под водой медленно завоевывающая позиции в его теле доминирующая морская физиология позволяла ему забыть о боли и бандажах, о чувстве удушья и постоянной слабости. Но и оставаться под водой более чем на несколько часов он не мог. Прежде чем Ээро мог полностью насладиться пустотой в своей голове и относительной легкостью в теле от пребывания в «родной» среде, давление водной толщи, гипотермия и набухание не приспособленной к долгому нахождению в воде тонкой пористой кожи выталкивали Ээро обратно на воздух, и круг замыкался. День за днем и год за годом Ээро проживал свою жизнь, в которой боли не было конца, в которой дар природы оказывался самым жестоким наказанием, и ни один из миров не мог принять его сполна. Каждый день, открывая глаза, он готовился пережить все те же чувства, все ту же боль, все те же сожаления, терзания, мимолетное облегчение, моменты просветления в своей голове и падения в пропасть собственной души вновь и вновь. Каждый день, ступая по земле, он мечтал вернуться в море, мечтал что-то изменить, но упирался в сотни деталей, тысячи невыполненных обещаний, сотни тысяч преград, выстроенных обществом и законом. Каждый день он мечтал что-то изменить, но что он мог? Крошечный человек в этом огромном мире, чью боль считали благодатью, чью борьбу обесценивали, чье существование предпочитали не замечать? И все же Ээро просыпался. Его жизнь продолжалась. Ээро Ярве лишь надеялся, что в ней есть хоть какой-то смысл.