Madness

Чонгук никогда не думал, что будет так очарован. Он всматривается в зеркальную водную гладь, не в силах оторвать взгляда. Там, в надземном мире, на берегу, у одного из входов в его царство, юноша в белом кимоно танцует. В волосах цветы алые, яркие, кожа бледная, словно мрамор, губы — спелая вишня. Маленький, хрупкий и безумно прекрасный. Поёт себе что-то негромко и всё кружится, кружится, кружится. Чонгуку кажется, что сердце его сейчас кружится тоже. Стучит бешено, громко, а в голове пеленой только: "Мой. Мой. Мой.". Вот он на колени падает, тяжело дыша, красные лепестки красиво на одежду его упали, а у Чонгука, кажется, сердце упало вместе с ним. Чон смотрит жадно, дышит тяжело, будто после бега долгого, всё причины не сорваться к нему, к юному лебедю, находит, себя сдержаться уговаривает. — Юнги! Юноша на крик оборачивается, улыбается — у Чонгука сердца нет больше, ему теперь, улыбке его навеки отдано, — кимоно спадает, манящие ключицы обнажая — Чонгук крепче руками в подлокотники трона впивается, глаза закрывает, как целовать эти ключицы и оставлять на них созвездия тёмные будет, представляет. Уткнуться бы сейчас в эту белую шею, подышать им — навечно и навсегда. Чонгук никогда не думал, что кто-то ему и ядом, и лекарством стать сможет. У него теперь мантра новая, которую повторять всегда будет, и это имя его. Нежное, звонкое. Юнги. Юнги-Юнги-Юнги. Чонгук смотрит, как он уходит, и клянётся себе, что вернёт его, своим сделает, иначе дышать никогда больше не сможет.